Война еще не закончилась

В последнем номере газеты вышла моя статья о фильме «Голоса», снятом петербургскими школьниками, и о человеке, который послужил вдохновителем этого фильма — Людмиле Васильевне Пожедаевой, авторе книги «Война, блокада, я и другие«.

О малоизвестной странице истории Ленинграда — трагедии на станции Лычково, где эвакуирующиеся из города дети — по официальным данным, 395091 ребенка — оказались прямо на линии фронта, я впервые узнала из этой книги. И уверена, что для  большинства соотечественников данный факт — тоже откровение.

О нем впервые заговорили вслух только в 2002-м, когда, как пишет автор, в программе «Доброе утро» ветераны Лычково на всю страну рассказали о событиях июля 1941-го.

Но как заговорили — так и забыли. Правда оказалась слишком неудобной, нестерпимой. «Ленинградские дети войны — погибшие и уцелевшие до блокады, а затем и в блокаду — все мы пострадали от глупости нашей власти, а не за свободу Родины, и этого нам не прощают», — пишет Людмила Васильевна.

Мне захотелось поделиться фрагментами нашего телефонного разговора с ней: в статью он вошел лишь частично. И настоятельно посоветовать всем интересующимся историей собственной страны найти и почитать книгу.

Один из первых журналистов, «раскопавших»  лычковскую историю — Георгий Акимченко из Новгорода, написал в своей статье под названием «Стон безымянных могил» (здесь — довольно полная картина событий) в 2000-м году: «Говорят, что войну нельзя считать законченной, пока не захоронен последний павший солдат. От себя добавлю: и пока не будут все погибшие названы поименно, хотя бы на могильных камнях. Исходя из этого, я могу предположить, что для нас война будет длиться еще Бог знает сколько времени, и одному Богу известно, когда она закончится».

… Скоро 70 лет, как война закончилась, а она все продолжается. Страшно.

Фрагменты из интервью:

— Я никуда не езжу. С 9-го этажа я на лифте могу спуститься, а из подъезда я выйти не могу, потому что там лестница. Там швеллеры проложены, но они очень крутые. Когда была презентация четвертого издания моей книги, издатель прислал машину, и очень хороший шофер попался. Он пытался меня по этим швеллерам назад завезти, до середины довез — а дальше никак. Недавно приглашали в школу на чаепитие — но я сказала «нет».

Меня иногда пытаются обвинить в том, что я выдаю свои взрослые дневники за мемуары, написанные в пятнадцатилетнем возрасте. Но я первым делом всем показываю рукопись. Рваная, отутюженная, водой немного подзалитая… Уж специально писать сейчас и старить ее — ну это даже не знаю, для какой надобности. Я вообще не собиралась ее публиковать, потому что это очень личное. Кроме того, я знала, что будут разногласия в ее восприятии — вы же читали в предисловии, знаете, что в свое время отец мне разорвал рукопись, а учительница сказала, что лучше ее уничтожить или спрятать до лучших времен… Но мои дети настояли на публикации. Первое издание было почти наполовину сокращенное — как пробный камень, пойдет или не пойдет. А теперь она уже переиздается в шестой раз. Я очень удивилась этому. Но значит, надо, раз она пошла. Если б она не котировалась, вряд ли издательство стало брать на себя такую обузу и издавать еще.

— Вы ведь знаете, что о блокаде больше десяти лет нельзя было вообще ничего писать, вообще ничего.  Я писала для себя, а себе врать незачем. Не было мысли публиковать, чтобы, там, пенсию какую-то получить, славу стяжать и так далее. Поэтому я писала правду.
Когда я еще выходила из дома, я вела очень активную жизнь. В частности, бывала на конференциях историков блокады. Однажды задала мучивший меня вопрос: почему нас, детей, несмышленышей, без родителей отправили на фронт? Там долго мямлили и потом сказали такое: вас спасали от финнов. То есть когда в 1939-40 годах была финская война, был разработан план эвакуации на случай каких-нибудь катаклизмов. И нас отправляли по этом плану.
Там, на этих конференциях, были в основном мужчины, и в большинстве своем военные. Их этот «детский вопрос» не интересовал совсем. Мне даже не верили, что такое могло случиться. А я все задавала и задавала вопрос: ну как же так, нас отправили навстречу врагу, неужели наше городское правительство и военное начальство не знало, что там уже идет война? Считайте сами: нас 5 июля отправили в район Пскова и Новгорода, а 9-го уже Псков сдали! Пять дней между этими событиями!

— Опять же, на одной из конференций по истории блокады я, не выдержав, встала и рассказала полностью нашу историю про трагедию в Лычково. Повисла гробовая тишина. Долго переваривали сказанное. А потом один из руководителей общества защитников Ленинграда сказал: интересно, но очень сомнительно. Знаете, есть такая пословица: «Чего не знаешь, того не существует». Кто не хочет знать — тому хоть масло на голову лей.

— Во мне живет ребенок войны, ребенок блокады, мне от этого чувства не избавиться никак. Может быть, я зануда, но я чувствую себя где-то застрявшей в детстве. Поэтому меня интересует детский вопрос, военный детский вопрос. Если о подвигах наших полководцев, офицеров, солдат еще говорят, то о детских трагедиях — ничего.

— У меня в гостях были представители Алтая. Туда в 1942 году привезли целый эшелон маленьких детей: от 9 месяцев до 5-6 лет. Часть из них умерли в поезде. Кого-то выкинули по дороге: скольких тогда выкидывали! Кто-то уже на месте умер.
…И вот в одном поселке сами жители, по своей инициативе создали шикарный мемориал! Черные мраморные плиты — и на каждой золотом фамилии детей и их возраст. Год, полтора, два…
К сожалению, наш, петербургский,  памятник детям блокады в Яблоневом саду не производит такого впечатления. Памятник должен до такой степени затронуть, чтобы сразу было понятно: такой трагедии больше не должно быть.

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes