«Без романтизма жить как минимум скучно»

Директор музейного комплекса «Исаакиевский собор» (в него входят также Смольный, Сампсониевский храмы и Спас на Крови) Николай БУРОВ последние месяцы проводит в хлопотах. Согласно федеральному закону Смольный отошел Русской православной церкви.

Новое место для концертно-выставочного пространства, сложившегося за 25 лет прекрасного камерного хора, уникального органа, редкого «Стейнвея» уже найдено: угол Невского и Думской. Но сам прецедент настораживает.

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru

«Если церковь вернется в тело государства…»
– Во сколько обойдется переезд и в какие суммы встанет содержание Смольного церкви?
– При всей помощи города, которая происходит по отношению к собору (она выражается в ремонте фасадов, это очень дорогостоящий проект), для нашего переезда придется и у бюджета попросить немножко. Хотя основную нагрузку мы берем на себя, но будем рассчитывать на 150 миллионов рублей от города в течение двух лет (2017–2018 годы). Дальше епархия займется обустройством интерьера. Там нужно восстановить три иконостаса: не мы их уничтожали, это задолго до нас было, в глубокое советское время. Обидно, что они погибли: это стасовские иконостасы, дубовые, их очень легко можно было сохранить, если бы отношение к этому складывалось приличное, хозяйское. Не сохранили.
Там очень много забот. Но есть заботы, которые нельзя откладывать: это коммунальные платежи, охрана, физическое содержание очень большого здания, мелочная плата – водопровод, водоотведение и так далее, и так далее. Все это потребует, чтобы епархия тратила в год от 33 до 37 миллионов рублей. Эти деньги придется изыскивать уже не музею.
– На очереди Исаакий?
– Музей не получает дотаций еще, по-моему, с конца 80-х годов. Если передать Исаакий епархии, то у церкви не будет возможности брать входную плату. Где они будут искать эти деньги? Значит, либо эксплуатация с полным запустением (то есть прекращение всех реставрационных, восстановительных работ, а их прекращать нельзя, иначе они будут расти как снежный ком), либо только физическое содержание, которое значительно выше Смольного.
Хотя, может быть, будут новые законы внутри нашего государства и исчезнет одна из статей Конституции, которая продолжает декрет 1918 года об отделении церкви от государства. Если церковь вернется в тело государства, тогда, конечно, все поменяется. Исаакий содержало Министерство двора – значит, будет содержать… ну, скажем, Управление делами президента. Министерство внутренних дел царской России содержало Спас на Крови – это будет делать, видимо, МВД, следственный комитет, прокуратура. Это большие расходы, действительно. Опять же – без восполнения. Мы же не просто восполняем – мы еще являемся крупным налогоплательщиком, не один десяток миллионов приносим в виде налогов. Плюс это 400 рабочих мест. Плюс изменение режима туристических посещений, потому что у церкви иное расписание и календарь, чем у светских учреждений.

«А где маятник Фуко?»
– Исаакиевский собор в музейной среде считается одним из самых открытых
заведений для людей с ограниченными возможностями.
– Мы стараемся думать о тех, кто как-то связан с инвалидным креслом-каталкой: мы придумали, как оторвать человека от земли. Судьба так распорядилась, что он приземлен, а хочется, наверное, вверх, особенно детям, которые вообще не знают радости прыжка, бега по лестнице. Мы сделали для них отдельный лифт и выделили смотровую площадку. Наш город обязательно нужно видеть сверху: он хорош снизу, хорош отовсюду – но сверху он особенно хорош! Этот ветер, эти птицы, которые перед носом пролетают, это мне кажется очень важным и на детей производит большое впечатление. Нас уже инвалиды-колясочники назвали лучшими друзьями за лифт и за доступность.
Стараемся думать о тех, кто плохо слышит, им нужны специальные устройства – здесь бесконечно много всего, но это категорически не аттрактивный ряд. Просто вспомогательный.
Хотя изначально чем был знаменит Исаакиевский собор как музей? Там повесили маятник Фуко, чистый аттракцион. И на этот аттракцион ходили, его запоминали, и сегодня даже те, кто не видел его никогда в жизни, вопрошают:«А где маятник Фуко?» Лежит в запасниках, сложенный аккуратно, под инвентарным номером.
– Вы же мечтаете провести акцию: вынести его наружу…
– Знаете, я, даже если очень-очень голоден, не стану хватать все подряд. Я постараюсь соблюдать последовательность приема пищи. Так вот немножко и в своем деле: мне сперва видится необходимым закончить работы по восстановлению северо-западной колокольни. А я еще мечтаю в этом году финишировать с реставрацией тысячепудового колокола на ней. Тысяча пудов – это 16 тонн, это серьезно и вызывает уважение. До 31 декабря компания-подрядчик должна восстановить ангельскую балюстраду. И вот когда внешний вид Исаакия вернется к первозданному совершенству (надо ориентироваться на лето 2016 года), я обязательно разверну маятник Фуко, но не в интерьере. Я хотел бы, чтобы это случилось на площади перед Исаакием: мы выберем выходной день, когда можно будет перекрыть движение без особых трудностей. (Так мы делаем, например, когда проводим хоровой фестиваль.) Устроим праздник воспоминаний о маятнике Фуко. Почему? Потому что в этих воспоминаниях слишком много легенды. На самом деле все гораздо проще. А раз проще, значит, надо показать эту простоту, какой-то лишний флер развеять и предъявить совершенно прекрасный аттракцион, который действительно поясняет ряд законов физики и имеет свою хорошую историю в этом городе и в этом соборе.

«Не родня, никто, так, пионЭр»
– Несколько лет назад вы нашли в Исаакии замурованные записки послевоенных реставраторов и положили на их место свою, содержание которой не раскрываете. Судя по этой истории, по вашему отношению к персоне Александра II, вы – мистик и романтик. Это так?
– Ну, мистиком меня сложно назвать. Хотя в игру чисел я верю, с детства верил: постоянно жонглирую цифрами, у меня есть свои комбинации, по которым я понимаю, что они именно мои, это не математика. Хотите назвать мистикой – назовите. Хотя в общепринятом смысле к мистике я не склонен. Романтик – безусловно. Я вообще считаю, что трагедия XX века в том, что романтизм как явление и философское, и культурное, и черта человеческая практически сошло на нет. Без него жить как минимум скучно. Я очень люблю романтиков: их немного, но они есть. Есть даже жесткие, жестокие, но романтики. Есть очень прагматичные романтики – такой силлогизм неожиданный. Время у нас не очень романтическое. Было время – шестидесятые годы прошлого века, семидесятые: «А я еду, а я еду за туманом, // За мечтами и за запахом тайги…» (Поет.) Я сидел в гостях у автора этой песни – это Юрий Кукин.
– А еще вы были знакомы с Ольгой Берггольц. Что вы об этом помните? Вы же были ребенком.
– Знаете, была такая история: пионеры шефствовали над ветеранами. Ольга Федоровна не была ветераном, ей и лет-то было немного. После достаточно сложных жизненных коллизий она оказалась человеком почитаемым, однако это длилось недолго, она слишком рано умерла. Но я очень хорошо помню, как с другой пионеркой из своего класса выгуливал Ольгу Федоровну по проспекту Елизарова, она к сестре, что ли, приезжала. Мы ходили в сторону Невы, спускались к реке, ей вроде бы было приятно с нами. Я тогда не лез в подробности биографии: у нее ведь страшная, трагическая судьба в части того, что связано с собственным детьми. (Две первых дочери «ленинградской Мадонны» умерли в очень раннем возрасте, третья появилась на свет мертворожденной в тюрьме, где из Берггольц в 1937 году выбивали показания по делу Корнилова. Та же участь постигла четвертого ребенка спустя два года в тюремной больнице. – Прим. ред.) Единственное, что запомнил, – я уже был длиннее нее тогда, она была маленькая, очень сухонькая, у нее были тепленькие-тепленькие ладошки, прямо горяченькие. Ну и – не знаю, можно об этом писать или нет, – от нее очень вкусно пахло водочкой. Я тогда не совсем понимал, что это. Знаете, есть омерзительный мужской запах водки – а водочка может пахнуть вкусно, и обычно это свойство женское.
— Вот совпадение, не берусь судить, мистическое или нет: Берггольц и Дом радио, где вы так много чего записали, озвучили.
– Ольга Федоровна так или иначе присутствует в моей жизни: она ушла, ее нет, я вырос, я ей не родня, никто, так, пионЭр… Но Дом радио, который неразрывно связан с ее именем, в моей жизни на четверть века уверенно оказался особым местом. Домом, где я успел достаточно много по количеству сделать – о качестве не мне судить. К сожалению, все это либо в песок ушло, либо находится в тех руках, которые к этому относятся невнимательно. Все, что было записано в Доме радио – не мной, а целым великим актерским цехом Ленинграда, надо было бы давно перенести с мягкой магнитной пленки на жесткие носители, подвергнуть селекции. Там ведь записи уникальные: есть и Симонов, и Меркурьев, и Полицеймако. Я даже не знаю о судьбе так называемой золотой полки. Это был великий дом, бесконечно богатое место, Клондайк языка.

 «Я испугался утонуть в «Санта-Барбаре»
– Как вы считаете, язык меняется со временем? Этот процесс очевиден для вашего уха специалиста?– Есть особенности, которые меняются чуть не каждые десять лет: построения фразы, речи. Если сегодня взять и очень внимательно послушать запись 70-х годов – казалось бы, тьфу, 40 лет назад, но мы найдем столько удивительных отличий! А если послушать тех, кому тогда было по 70 (а это мои учителя, обычно ровесники века), то отличий будет еще больше. Язык динамически развивается не только в плане словарного запаса, но и в части интонаций. Мы теряем навыки русского интонирования. Дети начинают изучать английский чуть ли не с рождения, с трех лет уверенно. (Я своему сыну нашел детский сад, где этим занимались с трех лет, и он уже до школы говорил по-английски.) И часто в результате этого теряется интонирование, свойственное повествовательной русской речи, перестраивается на английский лад. Если чужой язык становится предпочтителен для общения (а он становится), а русский – каким-то странным придатком, то будет засорение речи. Я всегда считал, что вопрос охраны языка – абсолютный вопрос безопасности страны.
– Вы же очень много кого озвучивали, у вас несколько десятков ролей…
– На деле – несколько тысяч.
– А «Википедия» пишет – десятков…
– Они мне в театре написали, дай бог, четверть от того, что я сыграл.
– И все же. Какие из этих ролей для вас стали самыми любимыми? Или сложными? Дались вам тяжелее всего?
– Я вообще сперва очень плохо мог заниматься дубляжом, привычным в советское время. Очевидно, думал о чем-то своем. Потом, на границе 80-х и 90-х годов, когда не на что стало жить (а жить я привык хорошо), возникла надобность искать какую-то работу. И я начал с лингафонных университетских лабораторий, в основном зарубежных: Европы, Северной Америки. Писал аудиоучебники, антологию русской литературы – это очень приятное занятие, за которое еще платили приличные деньги. Потом кто-то из звукорежиссеров попросил озвучить один фильм, второй, третий. Я раньше занимался этим, но умеренно, понемножку. А тут вдруг как прорвало – и понеслась душа в рай!
– Старшее поколение вас знает как голос «Санта-Барбары»…
– Я всегда очень боялся «длинных» работ: в «Санта-Барбаре» я участвовал два года и выскочил сам оттуда, хотя это были отличные регулярные деньги. Испугался утонуть в «Санта-Барбаре», это было опасно. Самым продолжительным сериалом у меня был «Даллас»: это, по-моему, года три работы. Из американских сериалов то, что было интересно и, на мой взгляд, очень профессионально, – это «Убойный отдел». Он шел несколько лет, была хорошая озвучальная компания: Геннадий Богачев, Андрей Толубеев, я, Светлана Шейченко.
Были приличные канадские сериалы. Бессчетное количество чудовищных латино-американских. Я не говорю – «мексиканских», потому что их было меньше, чем гондурасских или боливийских – какого только мусора я не наозвучивал! Был один очень приличный сериал – «Спрут», но это было озвучание уже экономкласса, когда мне одному приходилось говорить за всех героев. Были хорошие американские  фильмы, замечательные французские, итальянские. Кого больше всего любил из своих героев? Я никогда так близко не вступал в отношения с ними на экране. Я с уважением отношусь к целому ряду актеров из мирового кинематографа, но всегда выполнял служебную роль: когда ты озвучиваешь, категорически нельзя совершать одной ошибки – нельзя уходить в понятие «ахтунг». Не надо ничего играть – надо просто перевести то, что происходит, нежно, скромно.

«БДТ – всерьез, а похулиганить – ТЮЗ»
– Который год в Александринке – той, где вы прослужили почти тридцать лет, – ставит спектакли Андрей Могучий. Вы ходите на премьеры?
– Я уже в БДТ на Могучего хожу. Стараюсь быть в курсе того, что происходит в театре. К Андрею я отношусь с большой симпатией давно, но пока ничего не могу сказать по поводу БДТ. Потому что Большой драматический – это размер, требующий определенной дистанции: там нельзя вплотную рассматривать, надо смотреть со стороны и через какое-то время. Он наверняка знает, чего хочет, у него есть и стратегия, и тактика работы – я пока комментировать не хочу. Мне вообще очень нравится эта сцена: БДТ – редкое место в театральном Петербурге, специально построенное как театр. Мне, артисту Александринки, приходилось там играть: в БДТ очень ладная сцена и зал, которого, если бы пришлось сейчас выйти, я бы робел. Осталось какое-то давление авторитета Товстоногова, и вот эти тридцать товстоноговских лет на Фонтанке стали эталоном.
– Но начинали вы в ТЮЗе.
– И очень люблю его. Вот, кстати, пример театра, созданного в новом времени, но по старым лекалам: из учебной аудитории сделали театральное пространство – и вдруг оказалось, что амфитеатр очень подходит для детских постановок. Работать там крайне интересно, есть специфика: если зеркало в театре-коробке – это одна плоскость, то в ТЮЗе идет раскрытие на полкруга. Это была моя первая сцена после института, но и время было замечательное: под руководством Зиновия Корогодского он котировался как моднейшее место. БДТ – это всерьез, а вот похулиганить – это ТЮЗ. И те несколько лет, что я провел там, мне очень дороги. Людей, которые были вокруг, я очень часто сейчас вспоминаю. Ушедших – с тоской. Мне не хватает очень многих «тюзиан» наших…
– А про вашу «вотчину», Александринку, что скажете?
– Я ничего не хочу сказать про Александринку, кроме одного: я обожаю этот зал. В конце концов, я 29 лет защищал цвета этой команды.

Досье
Николай Витальевич БУРОВ
родился 12 февраля 1953 года в Ленинграде. В 1974 году окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии имени Н. К. Черкасова, следующие четыре года проработал в ТЮЗе. В 1978 году был приглашен Академическим театром драмы имени А. С. Пушкина, где и прослужил до 2007 года. В 2005–2008 годы – председатель Комитета по культуре Санкт-Петербурга.
В июне 2008 года был назначен директором музея-памятника «Исаакиевский собор». У Николая Витальевича множество десятков ролей в театре и кино, но еще больше персонажей говорит голосом Бурова.

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes