Дима ЗИЦЕР: «Ругать школы – ничего не дает»

Пока мы с ним беседуем, в комнату (язык не поворачивается назвать ее кабинетом) входит Михаил Алексеевич, пяти лет от роду. Его приглашают чувствовать себя как дома. Всю беседу Зицер крутит спиннер – «потому что у меня гиперактивность. Шучу. Гиперактивность – это когда нужно одну энергию перевести в другую. В зарубежных школах для детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности есть полукруглые сферы: ты можешь раскачиваться в ней, ища равновесия, и писать дальше». Скоро такие будут и у Димы, это естественно, когда ты директор самой неординарной школы в стране.

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru


– Почему Дима, а не Дмитрий?

– Меня зовут Дима. Родители назвали Димой, но почему-то у них была идея, что Дмитрий – это может быть Митя, а имя Митя маме очень не нравилось. Поэтому они придумали, что это Вадим. В школе я начал превращаться в Вадика, а это не нравилось уже мне. По-этому в какой-то момент я решил, что стану Димой, и все.

Бывает, я читаю про себя какие-то комменты: «Ха-ха, мужику 50 лет, а он все Дима! Ну как его после этого можно читать или смотреть?» Могу только руками развести. Серьезное отношение к себе – это, скорее, наша проблемка. Не относились бы так – и жилось бы нам повеселее, и близким с нами было бы легче.

«Детство – самая больная пора»

– У вас была статья «1 сентября как похороны». Я могу подписаться под этим.

– Дело было так: я ехал 1 сентября утром по Литейному проспекту. Обратил внимание: идут люди в скорбном молчании. Одетые в темное (или в темное с белым). В руках несут цветы. Собираются на большой площади. Кто-то говорит речи: чаще всего виновники торжества – в кавычках или нет – речей не понимают, ибо они обращены не к ним, это нечто пафосное.

Я не знаю, зачем 1 сентября выделять в отдельный день. То есть знаю, к сожалению…

– Зачем?

– Детство – это самая незащищенная и самая больная пора человека, пора зависимости. Время, когда любой, только потому, что он больше тебя по размеру, может приказать. Сказать, как ты должен себя вести. Что чувствовать. То, что делает взрослый мир, особо не задумываясь и не останавливаясь, – он сочиняет песню: «Когда уйдем со школьного двора» (напевает). Не помня, как он сам убегал с этого школьного двора, пытаясь вырваться. И это разрисованное 1 сентября – подслащение очень-очень горькой пилюли.

– Нестандартный педагог – штучный товар? Его сложно найти?

– Да. Понятное дело, что педагог – ключевая фигура в школе. Главное его качество, мне кажется, это умение сомневаться и задавать вопросы. Время, когда тебя нужно было привязать, усадить, дать какие-то знания, без которых ты якобы не проживешь, – оно кончилось, ушло без следа. Сегодня в школу имеет смысл ходить только затем, чтобы исследовать себя, мир вокруг, понимать, каковы способы взаимодействия с ним. Значит, учителя должны прийти к нам сомневающиеся, любопытные, ищущие, умеющие задавать вопросы, не удовлетворяющиеся простыми ответами, понимающие, что мир не бывает черно-белым.

– А где таких учителей брать?

– Их полно! Не учителей – людей таких. Надо просто хорошо искать.

– У меня есть подруга, русская, живет в Стокгольме. Двое мальчиков ходят в шведскую школу. И у них нет домашних заданий.

– Задавать сегодня домашние задания – абсурд. Что имеют в виду учителя? Мы дотянемся и до твоей частной жизни? Ты закончишь длинный, сложный день. Мы не смогли организовать учебный процесс так, чтобы ты понимал, чем занимался, и не дадим тебе общаться с мамой, папой, не дадим делать дома то, что любишь. Намного сложнее было придумать дурь домашних заданий, чем ее не придумать. Когда у человека нет заданий, он выбирает себе занятия сам. У него есть шанс – вы удивитесь – и математику порешать, и книжку почитать, и про физику что-нибудь понять.

Как мы превратились из людей, которые должны быть на стороне ребенка, в людей, которые подыгрывают тем, кто портит детство? Как мы забыли, что заказчики образования – мы сами, а не государство?

Педагогика и театр – про отношения

– Может ли одно учебное заведение в стране, где не задают домашних заданий, переломить ситуацию в целом?

– Я не разделяю идею, что надо что-то ломать. Есть замечательный принцип: «Делай что должно, и будь что будет». Можем взять любой пример – скажем, истерию вокруг ЕГЭ. Это всего лишь экзамен, своеобразная обратная связь. Если процесс на протяжении восьми-девяти лет устроен так, что ученик понимает, что он в нем делает, если он открывает что-то новое, идет вперед, то после двух-трех месяцев подготовки он сдаст ЕГЭ – почему не сдать-то? Я обуреваем ужасом, когда слышу, что в четвертом классе мы должны поймать ребенка и начать готовить к ЕГЭ.

Не надо ломать, надо, скорее, отпустить. Я знаю в стране учителей, которые не задают домашних заданий. Думаю, что и школы такие есть.

– Что я как родитель могу сделать?

– У меня была последняя публичная лекция на «Дожде», коротенькая, всего 45 минут.  Я пришел к родителям с вопросом: «Чего вы на самом деле хотите от школы?» На этот вопрос никто не знает ответа. Хороший тон – ругать современные российские школы. Но это ничего не дает. Мы не знаем, чего хотим. Нужно сформулировать заказ не на пафосном уровне, не «мы хотим, чтобы он знал математику». Он знает математику уже к третьему классу достаточно. Больше, синус-косинус – зачем?

Не поленитесь, возьмите ручку и запишите. Не отделываясь фразой: «Я хочу хорошего образования» – это не ответ. Потом сделайте то же самое, только с частицей «не». Напишите, с чем вы ни в коем случае не согласны. Вы согласны с тем, чтобы ребенок выполнял чужую волю без объяснения причин? Согласны, что он должен быть настолько унижен, чтобы прилюдно отпрашиваться пописать? Я не говорю, как надо, – напишите. А дальше нужно этот заказ реализовывать.

Большинство учителей – я не скажу, что все, это неправда, – готовы разговаривать. Мы все живые люди, бежим за собственным хвостом – и учителя тоже. Иногда нам нужна остановка, чтобы задуматься. Давайте вместе подумаем не о том, ЧТО, а о том, КАК мы преподаем. Во-первых, участие родителей в образовательном процессе предусмотрено законом об образовании. Во-вторых, удивительным образом многие учителя (и директора, и завучи) поначалу, возможно, удивятся, испугаются, напрягутся, но в результате вполне пойдут на это сотрудничество.

– У вас первое образование педагогическое. Почему потом возникло режиссерское?

– Меня всегда интересовал театр, он и педагогика у меня рядышком всю жизнь были. Вы, наверное, знаете, что на режиссерский факультет не берут мальчиков 17 лет, а предпочитают более-менее познакомившихся с жизнью персонажей. Вот и я знакомился с жизнью. Кроме того, педагогика – про отношения, и театр – про отношения.

«Я разный папа разным детям»

– Вы до сих пор живете между тремя городами: Иерусалимом, Москвой и Петербургом?

– Я живу в Питере. Мы много времени прожили в Израиле и оттуда существовали на три города. Потом три года прожили в Москве. Но я и моя жена – мы родились в Петербурге, выросли в Петербурге, учились в Петербурге, дочку первую родили в Петербурге.

– А дочек у вас две?

– Три. Старшая живет в Нью-Йорке, средняя в Тель-Авиве, младшая здесь.

– Какой вы папа? А какой дедушка?

– Ой, кто же знает, это у них надо спрашивать. Я думаю, я разный папа разным детям. Знаете, бывает родительский надрыв: «У меня двое детей как будто от разных родителей»? В определенном смысле так оно и есть: мы находились в другой точке, были озабочены другим, у нас были другие интересы. К третьей дочке я стал совсем папа-хиппи.

– После трех девочек получить внука для вас было событием?

– Нет. Абсолютно. Да, есть целый набор инакостей между девочкой и мальчиком, между дяденькой и тетенькой. И три девки у меня, знаете, какие разные? Вопросы гендера здесь не самое главное.

– Помимо школы, института, лекций и мастер-классов, у вас есть какие-то другие увлечения?

– Я обычный человек, который ходит в театр, смотрит кино, читает книги. И времени у меня на это хватает. Не хочу говорить банальности – «успевает всюду тот, кто никуда не торопится», как сказал Булгаков устами профессора Преображенского. Если любой человек посчитает, как устроено его время, он найдет огромные лакуны. Я все люблю: люблю путешествовать, люблю семью свою, жену люблю. Придумывать люблю и реализовывать, потому что педагогика – это практика.

– У вас никогда не было мысли эмигрировать? И как так случилось, что вы из Израиля приехали в Россию, а не наоборот?

– Когда мы отсюда уезжали, это был способ увидеть мир. В 1990 году мы были практически детьми, нам стукнуло по 20 с небольшим. Просто съездить куда-то не представлялось возможным. Но мы как-то сразу понимали, что этот отъезд не навсегда.Мой любимый город на земле – это Петербург, чего я тут буду кокетничать. Я хожу по его улицам, как по своей коммунальной квартире: знаю, где выключатели, двери, коридоры. Я бы разделил свои ощущения относительно России и Петербурга. Понятно, что одно в другом, но все равно – у нас есть некий налет, иллюзия того, что мы находимся во фронде. Мне здесь очень-очень-очень понятно и хорошо. Я понимаю, что мы одной крови с петербургской интеллигентной публикой, как было сказано в спектакле у Зиновия Яковлевича Корогодского. Мы можем не соглашаться, ругаться, спорить, но так или иначе остаемся в одних рамках.

«Оценки не нужны»

– Школы каких стран вам симпатичны? Какие больше прочих приближены к идеалу?

– Идеального ничего нет. Есть школы, которые реализуют очень интересные принципы, сомневаются, проверяют разные вещи. Безусловно, глобальные процессы сейчас происходят в Финляндии – эта сдвижка в контекстное образование вместо предметного. Очевидно, что выбор уроков является важнейшим принципом. Если мы лишаем ребенка этого, обрушиваем учебный процесс. Более-менее понятно, что жесткая иерархичность – движение в тупик. Мы не должны вступить в панибратские отношения, но мы занимаемся вместе. Я учитель, я умею построить такие условия, в которых процесс закрутится, тебе и мне будет не скучно. А ты учишься, потому что интересно тебе, а не потому, что я говорю: «Ну-ка встал, рот закрыл, дневник на стол, маму в школу!» Личный интерес человека – это трамплин, на котором он может дальше лететь. Нужно открывать мир на ощупь – и математику, и литературу, и физику, и все, что хотите.

– У вас когда-нибудь бывает профессиональное выгорание?

– Нет, выгорания у меня никакого не случается. Более того, это легенда. Давайте скажем правду. Мы, училки, любим, чтобы на нас смотрели: пять или семь раз в день входить в класс, когда на тебя смотрит 20 или 30 человек, – это называется мегаломания. То, что мы имеем возможность проверять раз за разом вещи, которые нам интересны, – мы же, наверное, получаем от этого удовольствие? А общаясь с таким количеством людей, строя такую сложную взаимосвязь? Если от всего этого мы получаем удовольствие – какое, к черту, выгорание?

А вот когда у меня в голове сидит, что на самом деле в классе должна быть полная тишина; если кто-то посмел открыть рот, я вижу в этом (мой комплекс настолько силен) неуважение к себе, к процессу, тогда я начинаю выгорать. Верещать «как белый медведь в теплую погоду», как писали Ильф и Петров.

В чем проявляется детскость? Черепаха Тортилла нам подсказала: «Будь веселым, дерзким, шумным! Драться надо – так дерись! Никогда не знай покоя, плачь и смейся невпопад». Сказала ровно то, чего не дают детям делать в школе. Если мы с вами это понимаем, то довольно быстро придем к тому, что шумок в классе – это плюс, а не минус. Дети вообще-то шумный народ, надо сказать. Когда к нам вечером домой приходят гости, нам не кажется, что они нас не уважают, если не поднимают руку и не говорят по очереди? Да, мы говорим все вместе, перебиваем друг друга, потому что нам ужасно интересно.

– Еще одна мысль, к которой сложно привыкнуть: во многих школах мира нет оценок.

– Внутри школы оценки не нужны. Когда сдают официальные экзамены, их, конечно, ставят. У нас дети также сами строят программу, выбирают, на что ходить, а на что – нет. Если пять человек говорят: «Мы хотим такой-то предмет», то этот предмет появляется. Вообще школа управляется парламентом из учеников. И совсем страшно сказать: они принимают участие в приеме на работу учителей.

– Эта свобода не перерастает в анархию?

– Я даю вам честное слово – все наоборот. В тот момент, когда человек свободен, когда понимает, что и другой человек свободен, он начинает выучивать – очень-очень рано, – что такое рамки. Главный код, который у нас озвучивают дети в четыре года: «Мне неприятно». Практически нет драк, потому что есть этот код. Это такой пароль, сигнальная система.

К нам регулярно приезжают учителя на экскурсии. Очень часто первое, что они говорят (особенно педагоги из глубинки): «У вас, наверное, уровень агрессии такой, что мебель вылетает из классов». Я им отвечаю: «Знаете, идите сами походите. Через полчаса встречаемся в столовой». Они приходят вот с такими глазами: «Все наоборот, как это?! Такой низкий уровень агрессии, чтобы не сказать нулевой». Ответ-то простой: а зачем? Зачем мне как учителю на тебя кричать и топать ногой, если в этот момент ты мне понятно можешь объяснить, чего хочешь или не хочешь?

«Весь плацкартный вагон был наш»

– Вы любите путешествовать поездами?

– Да, и мне доводится делать это часто. По маршруту Москва – Петербург, Петербург – Москва я езжу несколько раз в месяц, только на «Сапсанах». «Сапсан» является для меня спасением: появление этого поезда изменило мою жизнь безусловно в лучшую сторону. Я предпочитаю поезд, а не самолет, потому что можно спокойно работать. Или не работать, киношку посмотреть – тоже хорошо.

– Вы помните свои самые первые поездки?

– Конечно. У меня мама с Украины, Черниговская область. Соответственно, у меня там жили бабушка и дедушка всю жизнь. Мы ездили к ним, это был город Прилуки, поезд там не останавливался, мы должны были доехать до Нежина и пересаживаться. Выезжаешь из Ленинграда – вся Белоруссия, пол-Украины, я был совершенно счастлив! И вот это лежание наверху, высовывание головы в окно, эти бабульки…

Я не мог дождаться остановки: тут тебе яблочки, здесь огурчики, там картошечка – это было счастье. Самое дальнее расстояние, на которое мне доводилось ездить, – наверное, Одесса. У меня мама из Прилук, а папа из Одессы, все «жидобандеровцы» (смеется), из песни слова не выкинешь.

А нет, самое дальнее – я ездил в Туапсе, в пионерский лагерь. Я был юн, лагерь был пионерского актива, по типу «Орленка». Мы ехали с большим удовольствием два дня, шалили, весь плацкартный вагон был наш, могли кричать и веселиться. Взрослые так утомились от нас, что отстали, был полный праздник.

– Сейчас вы бываете в Украине?

– Да, за последние годы у меня только в Одессе было три выступления, она побила все рекорды. Я много где бываю – в Минске, Риге, Киеве.

– У вас есть рецепт, как нам, двум странам, наладить взаимоотношения?

– Как говорит молодежь – забить. Что это означает в данном случае? Не относиться слишком серьезно к играм государств. Человек устроен таким образом, что он и сам неплохо понимает, что ему нужно. Государство – это всего лишь определенный инструмент. В идеале можно сказать, что его придумали люди, чтобы им было легче. Но на деле часто выходит иначе.

Везде есть крайности – и здесь, и там. Эта хипповская история Make love, not war – давайте поднимем ее от уровня красивой фразы на уровень практики. Когда я бываю в Киеве, ни разу в жизни, никогда, в том числе и в последние годы, не сталкивался даже с минимальной агрессией, тем более на тему русского языка. Я не говорю уже об Одессе, где все надписи по-русски.

Понятно, что на уровне государств могут быть конфликты. Но важно не путать государство с самим собой. То есть нам стоит просто выдохнуть и вспомнить друг о друге, понять, что мы соскучились и что пора снова встретиться за одним столом. Разные люди по-разному относятся к тому, что происходит в Восточной Украине, в Крыму, мы имеем право на отличные от других мнения. Но это не повод от человечности идти назад к животности.

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes