Давид ГОЛОЩЕКИН: «Я битый за джаз»

В своем кабинете – маленькой комнатке на антресолях Jazz Philharmonic Hall, щедро увешанной плакатами, фотографиями, дисками, он просит разрешения разжечь трубку: курит ее уже четыре года. И все то время, что я зачарованно слушаю напластование историй, витает аромат трубочного табака.

 

 

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru

– А до трубки что было?

– Сигареты, конечно. Сорок лет курил, злостный курильщик был. Мой ближайший друг, профессор, который меня оперировал, посоветовал: «А ты возьми трубку». Так четыре года назад я узнал, что она должна быть не одна. Что их должно быть как минимум штук десять, они должны по очереди отдыхать, что их надо чистить и так далее. Я в два раза сократил потребление табака. Перестал кашлять. Стал нормальным человеком и начал получать удовольствие.

– Вы сказали: «…профессор, который меня оперировал». Рассказываете, что это была за операция?

– Я не раз лежал на операционном столе – то грыжи, то желчный. Но вообще почти десять лет назад у меня случилась непростая болезнь, из которой я вылез.

– Рак?

– Рак. И это не секрет. Так получилось, что я дружу со многими врачами. Я не знаю, где находится моя поликлиника. Если заболеваю, иду к друзьям в Военно-медицинскую академию. Врач, которого я знаю много лет, с которым мы дружим семьями, сказал: «Знаешь, Давид, у тебя рак». Страшно вспомнить, что в моей голове пронеслось в эти секунды… «Так, успокойся. Старуха с косой за плечами не стоит. Будем лечить, не смертельный случай». Я оказался счастливчиком: на мне опробовали новый американский метод. Суть в том, что безоперационно внедряется йод-125 в место, где находят злокачественные клетки, он убивает только их, не разрушая другие органы.

– Вы родились в Москве, но в первый же год жизни переехали в Ленинград.

– У меня мама москвичка, а папа ленинградец. Я появился на свет в 1944 году в Москве. В Ленинграде тогда еще не сняли блокаду. А через полгода мы переехали. Чему я страшно рад – никогда не хотел бы жить в Москве. Хотя меня много раз звали и такая возможность была: в семидесятые годы «Москонцерт» очень хотел, чтобы я перешел к ним. Я спросил: «А как же прописка?» (в ту пору с этим было очень непросто). «Ну, Йосиф Давыдович (Кобзон. – Прим. ред.) это в 15 минут решит, откроет ногой дверь к Леониду Ильичу».

– Ваши родители развелись, когда вам было 15 лет. Я правильно понимаю, что с этого момента вы фактически жили самостоятельно?

– Совершенно правильно. Мама переехала в Москву, вышла замуж за другого, своего старинного знакомого. И я остался жить один, еще заканчивая школу-десятилетку при консерватории. Мама помогала деньгами и приставила одну пожилую женщину, которая присматривала за мной. Но да, я самостоятелен с ранних лет.

Я очень рано женился. В 16 лет познакомился со своей будущей первой женой, она была на три года старше и тоже музыкант. Этот брак продлился не больше двух лет, что объяснимо в этом возрасте.

– Если не секрет, сколько жен было?

– Сейчас четвертая. С первой мы разошлись, это была юношеская глупость, мы абсолютно не соответствовали друг другу. Потом я женился на нашей знаменитой вокалистке Элле Трафовой, с которой мы прожили почти двадцать лет. Затем был брак с ровесницей – чтоб не думали, что променял на молоденькую! Мы прожили вместе около десяти лет. Она, к сожалению, умерла от рака. Было тяжелейшее состояние, все происходило на моих руках. И тут появился человек, который меня просто спас, моя нынешняя жена.

«Додик, ты плохо кончишь»

– Правда ли, что ваша мама сломала смычок о вашу спину?

– Не о спину – о стул, который стоял рядом. Виноват, конечно, был я. Учась в школе при консерватории (кстати, за одной партой с Владимиром Спиваковым все десять лет), я обязан был заниматься на скрипке по два часа в день как минимум – помимо уроков и прочего. Меня все время тянуло играть не тот материал, что задавали, а что-то свое. У мамы был отличный музыкальный слух, она была балериной и прекрасно понимала, что я импровизирую. Раз сделала замечание, два, три – в конце концов ее терпение лопнуло. Она выхватила смычок, ударила по стулу, смычок сломался. Я его храню до сих пор.

– Она не опасалась, что ваши музыкальные пристрастия до добра не доведут?

– Маме на самом деле очень нравилась эта музыка. Но она была человеком своего времени. «Тебе нужно играть в филармонии, ты же прекрасный академический скрипач!» Я пытался ее переубеждать, мама расстраивалась. «Додик, ты плохо кончишь. Ты кончишь жизнь в ресторане», – говорила она.

Мама умерла в 1993 году. За год до смерти она приехала сюда и увидела джазовую филармонию – к этому моменту та работала уже три года, и я даже, как ни странно, получил звание заслуженного артиста России. Причем не просил его: было поветрие – всем пострадавшим от коммунистической системы его давали,
и я попал в это число.

– Как вы относитесь к наградам?

– Я тщеславен не больше, чем любой другой человек. Не могу сказать, что мне все равно, но и не настолько важны награды, чтобы я ими кичился. Уже лет десять меня выдвигают на звание почетного гражданина Санкт-Петербурга. «Вы бренд нашего города», – говорит Полтавченко, как и его предшественники.

Я действительно преданный петербуржец, люблю свой город и делаю то, что его украшает. Но в выборе почетных петербуржцев нет логики и последовательности. Эдиту Станиславовну Пьеху тоже выдвигают много лет подряд, как и меня, – уж она-то заслужила.

– Может, цыплят по осени считают? Вот вам скоро 75, и – оп! – случится подарок.

– Когда я узнал о номинации первый раз, был на гастролях в Ижевске. Ведущая концерта говорит: «Я вас поздравляю, поздравляю!» «С чем?» – «Так вас же выдвинули на звание почетного гражданина!» Я был страшно удивлен и сразу подумал: да не дадут мне ни черта!

Я очень реальный человек, у меня нет мании величия. Жанр, которому я служу, – долгое время битый. Потом – я наблюдаю за этой возней не первый год, знаю многих людей из ЗакСа. Там есть пара человек вменяемых, но не больше. Я не тщеславный. Дадут, доживу – выпью рюмку с друзьями. Не дадут – я и так Голощекин, себе цену знаю.

«Чуть с ума не сошел»

– Вы впервые услышали джаз в десять лет…

– Нет, я его впервые услышал лет в семь. Семья не музыкальная: отец – директор картины на «Ленфильме», медведь на ухо наступил. Мама, хоть и балерина, сломала палец на правой ноге во время выпускного экзамена в Большом театре – все, кончена карьера.

Но у отца была сестра, которую мы посещали по воскресеньям. На улицу меня не выпускали, чтобы не контачил с плохими мальчишками, я болтался по квартире. Тетя была коллекционером – таким мещанским: слоники, все издания Пушкина и Толстого, которые она не читала, и пластинки с патефоном. От нечего делать я стал их слушать, напал там на Утесова, Цфасмана, пока в конце концов не наткнулся на пластинку, на которой было написано: «Солнце зашло за угол», исп. на англ. языке» – и больше ничего. Я чуть с ума не сошел, услышав эту музыку! Закончилось это тем, что, когда мне исполнилось десять лет, тетя подарила мне этот патефон. И я стал экономить на завтраках, бегать в магазин и покупать новинки, например фокстрот.

В 1956 году мне было 12 лет. Мы жили на улице Ракова, которая теперь Итальянская. Проходя мимо Театра музыкальной комедии, я увидел большую афишу, на которой был нарисован саксофон и написано: «Джаз-оркестр Олега Лундстрема». Я сказал: «Мама, возьмешь меня на этот концерт?» Она поставила условие: если закончу без троек (а я не был пай-мальчиком), то возьмет. Я адски старался. Мы пошли на концерт, я услышал живьем оркестр Олега Лундстрема – еще тот, шанхайский состав, это было потрясающе! Музыка Эллингтона, Гленна Миллера… Я был в таком шоке, что, придя домой, тут же стал подбирать все эти мелодии.

– А в пятом классе отец подарил вам приемник…

– «Рекорд», он у нас в музее стоит. Однажды пришел приятель отца, тоже директор «Ленфильма». Они разговаривали, я тихонечко крутил ручки. Он прислушался, спросил: «Тебе что, нравится джаз?» «Да». – «Сейчас, минут через тридцать я тебе кое-что покажу». Ровно в 23.15 он повернул ручку – и раздались волшебные звуки. Это была программа «Голоса Америки» Time for Jazz, вел ее великий пропагандист Уиллис Коновер, он 45 лет представлял всему миру новинки стиля.

– В школе вы джаз тоже играли?

– Я, помимо музыки, очень увлекался спортом, был организатором баскетбольной команды. В то время как Володя Спиваков занимался на скрипке после уроков, я с баскетбольным мячом прыгал в зале. Однажды вышел – вдруг слышу звуки саксофона в нашей (!) школе. Я имел столько неприятностей из-за того, что играл на рояле всякие буги-вуги, это считалось хулиганством, маму без конца вызывали к директору. И вдруг – саксофон.

Я пошел к классу. Там оказался молодой человек, сын одного из преподавателей, отец давал ему ключ, чтобы он репетировал поздно вечером. Он спросил: «А ты можешь что-нибудь сыграть?» Я уже что-то мог. Сел за фортепиано и исполнил «Осенние листья» Косма. «Слушай, а ты способный парень! Можешь импровизировать. А это знаешь? А это? Давай телефон, я тебя позову, у нас будет выступление скоро». И позвал. Так пошло мое вхождение в джазовое сообщество Ленинграда.

«Ничего не умею, кроме как играть»

– Вы мультиинструменталист. Какие инструменты дались тяжелей всего, есть ли среди них любимые?

– Вообще я скрипач по образованию, но естественно, что параллельно я играл и на фортепиано: почти ничего не исполнял из того, что положено, зато виртуозно – то, что не положено. Преподавательница, довольно молодая женщина, натягивала четверки. Когда я приходил с невыученной пьесой, она махала рукой: «Ну хорошо, сыграй свою стилягу» – так она это называла.

Следующим стал контрабас, о котором я мечтал: в джазе контрабас имеет особое значение, звучание и функцию. Старшие товарищи, в общество которых я попал, мечтали создать квартет по образцу Дейва Брубека. У них был саксофонист, барабанщик, пианист, но не было контрабасиста. В ту пору найти его было очень трудно: люди, учившиеся в консерватории, не рисковали играть джаз – могли отчислить. На весь город можно было найти два-три джазовых контрабасиста, и то не суперпрофессионалов. Товарищи вспомнили: «Слушай, а ты же скрипач! Мог бы играть на контрабасе? Это же то же самое, только большая скрипка» Мне было 16 лет, и тут я понял: открывается какая-то перспектива. «Наверное, да. Дайте мне две недели».

Я жил тогда один. Нашел старичка из Малого оперного театра, который давал инструменты напрокат за десять рублей в месяц. Стоял перед зеркалом и вспоминал фильм «Серенада солнечной долины», это меня жутко вдохновляло. Очень быстро – надо же пиццикато играть – стер в кровь пальцы, замотал пластырем, пришел через две недели: «Я готов». И попал в один из популярнейших для того времени полуподпольных квартетов Юрия Вихарева.

– Потом появился флюгельгорн, ударные, саксофон…

– В 1968 году я создал свой ансамбль.

– В декабре 2018-го ему исполнится 50 лет.

– Меня пригласили работать в «милицейский» ДК имени Дзержинского. Парадокс в том, что я уже был записан в диссиденты, назван человеком, который проповедует буржуазную идеологию, и меня не брали в «Ленконцерт». Я был без работы, мне буквально нечего было есть – я же ничего не умею, кроме как играть.

Директор этого ДК Яков Львович Ронкин – друг отца и нашей семьи, я у него вырос на руках. Он позволял себе вольности: в его дворце впервые выступали Жванецкий, Высоцкий – это, заметьте, 1967–1968 годы, романовское время. Было шесть единиц маленького ансамбля для обслуживания органов внутренних дел. Я собрал единомышленников, и мы стали там работать: ездили по общежитиям, райотделам – не было в городе ни одного постового, который бы меня не знал. Благодаря смелости директора мы даже дали первые концерты: два часа джаза, 1970 год.

Показывая барабанщику, чего я от него хочу, стал садиться за ударные. Когда пришлось работать в оркестре Эдди Рознера в Москве, от нечего делать освоил и саксофон.

– Как появился знаменитый диск «Давид Голощекин +10», где вы один играете на десяти инструментах?

– С 1971 года фирма «Мелодия» позволяла нам записывать пластинки. Как ни странно, там тоже были хорошие люди. Располагалась она в здании капеллы, а я жил как раз в этом доме. Однажды раздался звонок, звонил звукорежиссер «Мелодии». «Слушай, приходи, мы получили магнитофон, американский Ampex, 16 каналов (а до того лишь два бывало), поиграешь на разных инструментах, посмотрим, как это можно записать». Я учился играть, накладывая дорожку на дорожку. В итоге получилась пьеса, мы ее послушали, он удивился возможностям магнитофона, я – своим (смеется), и разошлись. А через два дня раздался звонок директора «Мелодии»: «Пиши пластинку. На всех инструментах».

– Вы будете как-то отмечать 50-летие ансамбля?

– Я об этом не думал. Не так много осталось людей, которые помнят становление коллектива. В этом году мы отметили 60-летие Ленинградского диксиленда – старейшего джазового ансамбля под управлением Олега Кувайцева. Наверно, и я сделаю такой отчетный концерт, чтобы показать: руководитель ансамбля и некоторые его члены еще живы. (Смеется.)

«Полчаса в моей жизни»

– Каким вы себе представляете свое будущее лет через десять?

– Я буду играть до тех пор, пока смогу. Чтобы играть на трубе или саксофоне, нужно иметь здоровье. Чтобы на скрипке – достаточно сесть на стул: так делал извест-ный джазовый скрипач Стефан Граппелли, который в возрасте более 80 лет выходил на сцену и садился на стул. Представить, что я пенсионер, сидящий дома, когда у меня руки и ноги двигаются, невозможно. Музыка – это фактически вся моя жизнь. Играть – это страсть.

– Как вы относитесь к тому, что Петербург объявлен мировой столицей джаза в 2018 году?

– Я считаю, что это большое достижение для нашей культуры. Меня пригласили на совещание в комитет по культуре, когда новость была объявлена и представители ЮНЕСКО приехали, чтобы конкретно обсуждать, как все будет проходить. Сам праздник – Международный день джаза – это признание жанра. Я все-таки шестидесятник, битый за джаз, и для меня имеет огромное значение, что он был признан как серьезное искусство. В выборе столицы, насколько мне известно, большую роль сыграл и тот факт, что у нас есть джазовая филармония и за эти почти три десятилетия здесь побывали мировые звезды.

Другое дело, мне кажется, наши власти не очень готовы к организации. По условиям ЮНЕСКО, половину расходов на себя берет город, выбранный столицей, а это немаленькие деньги. Обеспечить приезд звезд поручено вашингтонскому институту имени Телониуса Монка – это гала-концерт. А в основном будут проходить симпозиумы и мастер-классы, в том числе и на территории нашей филармонии. И это очень здорово, потому что мы сможем сюда привлечь молодежь.

– Вам довелось выступать с большим количеством своих кумиров. Остались какие-то нереализованные профессиональные мечты?

– Практически нет. Для джазового музыканта имеют большое значение партнеры, вдохновение приходит от того, с кем ты играешь. Джаз – это коллективное творчество, здесь нет одного человека. Когда ты соприкасаешься с великим, это большое счастье. Мне посчастливилось играть с Дюком Эллингтоном, мне завидуют многие американские музыканты разных поколений. Это были полчаса в моей жизни, но какие полчаса!.. Мне посчастливилось играть с Диззи Гиллеспи в 1991 году в Москве. Было огромное счастье – ощутить рядом руку мастера. Я не принижаю свои возможности, но делать музыку с таким человеком, даже несколько минут, – это незабываемо.

Таких больших мастеров, конечно, уже нет. Это были первопроходцы, они создали эту музыку. А те, кто сегодня играет, они вторичны, третичны. И я такой же, тоже третичный, иду по их следам.

 

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes