«Мозг гуляет сам по себе»

…Мы разговариваем долго, и в какой-то момент человеку, которого вся страна привыкла называть доктором, становится трудно усидеть в кресле. В углу его кабинета стоят три трости с серебряными набалдашниками: красивые, дизайнерские, но – трости. «Группа паралитиков «Русская недвижимость», — шутит о себе Курпатов, и в шутке этой ни на йоту жалости. По-прежнему ли он «счастлив по собственному желанию»? Вполне.

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru

— Есть ощущение, что вы исчезли из медийного пространства – это так?

­— Что вы называете «медийным пространством»?

— С экранов телевизоров, например.

— С экранов телевизоров я исчез еще в 2007 году.

— Это было сознательное решение или так сложилось?

— Я делал программу, которая должна была популяризировать психотерапию. Программу сделал, все темы, какие хотел, осветил, задачи быть телевизионным лицом, «головой говорящей», у меня не было никогда. Сделал то, что считал нужным, — и ушел за кулисы.

— Собираетесь когда-нибудь вернуться? Может быть, спустя десять лет вам снова есть, что сказать?

— Мне всегда есть, что сказать. Просто в начале нулевых у нас в стране еще сохранялся страх перед психотерапией. При этом огромное количество людей в ней нуждалось, они и сейчас в ней нуждаются. Нужно было как-то изменить сознание масс, чтобы они увидели, что врачи – это не страшные люди, гремящие ключами от палат в психиатрической больнице, а доброжелательные, внимательные профессионалы, которые могут помочь разобраться в проблеме.

В начале нулевых я руководил психотерапевтической службой в Санкт-Петербурге и понимал, что даже при наличии специалистов люди испытывают страх перед терапией. Нужно было это дело изменить. Когда на Первом канале людям воочию показывают, что психотерапия – это не страшно и даже помогает, это хороший промо-ход для дисциплины.

Потом десять лет я был вне публичного поля, а то, о чём рассказываю сейчас, ориентировано не на большие массы населения, как раньше, а на достаточно узкий круг людей, которые глубоко и содержательно интересуются процессами, которые происходят в обществе, в культуре, с нами самими. Я вижу большие риски, связанные с цифровизацией жизни и феноменом информационной псевдодебильности: попросту говоря, люди передают свой интеллектуальный функционал цифре, а сами глупеют. Отчасти поэтому я и написал первую свою за десять лет популярную книгу, но уже не по психотерапии. Там даже слово «доктор» на титульном листе перечеркнуто.

— В качестве кого вы в ней выступаете?

— Как человек, который занимается науками о мозге. В ней я не пытаюсь решать психологические проблемы и лечить неврозы. Мне важно рассказать о том, как на самом деле работает наш мозг, как он принимает решения, почему мы глупеем, хотя сами этого не замечаем, и что делать, чтобы этому противостоять, и каким образом сохранить класс людей, способных к сложной интеллектуальной работе, а не просто к бессмысленному проживанию жизни.

— Речь идет о «Красной таблетке», верно? Когда вышла книга?

— В октябре.

— Как она продается?

— У нее был эксклюзив на «Озоне». Она – лидер продаж.


Лучше, честнее, яснее

— Я залезала в ваш «Фейсбук», который, судя по всему, ведете не вы…

— Я не веду.

— …и там были посты примерно такого содержания: Андрей Владимирович в Греции пишет книгу. Это была «Красная таблетка»?

— В Греции я написал все свои монографии по методологии мышления, а теперь пишу вот эту трилогию. Вторая вещь выходит в декабре – «Чертоги разума. Убей в себе идиота!». Сейчас же, в Греции, начал книгу «Троица. Будь больше самого себя!», но ещё не окончил.

— Вы все книги пишете в этой стране?

— Стараюсь. Для того, чтобы создать сложный продукт, нужно уединиться и дать возможность мозгу сконцентрироваться на задаче. В России же я всегда в доступе и чувствую ответственность: надо сюда приехать, тут поговорить, здесь помочь… В Греции я приехать никуда не могу, а потому сижу взаперти и целенаправленно работаю над книгой.

— Это ваш дом? Где он находится?

— Мой дом, да. Он находится на Пелопоннесе.

— Почему красная таблетка? Что это за образ?

— Честно говоря, я думал, что ограничусь лишь научными работами о мышлении. В Высшей школе методологии мы проводили исследования, семинары, практические занятия, которые вылились в создание четырёх книг – «Методология мышления», «Что такое мышление?» и т.д. Они тоже издаются, но, из-за объемного терминологического аппарата, это достаточно сложные тексты. Популярные книги, в сущности, о том же, однако рассчитаны на тех, кто специальным научным аппаратом не владеет, но способен, что называется, пораскинуть мозгами.

Важно понять, насколько иллюзорны наши прежние представления о том, что такое «личность», каким образом формируются ценности, что, на самом деле, нами движет и т.д. За последние двадцать лет современная нейрофизиология совершила радикальный прорыв в понимании человеческой природы, и все наши прежние представления о человеке должны быть пересмотрены.

Образ красной таблетки – из фильма «Матрица» братьев Вачовски, когда Морфеус предлагает Нео узнать, как все происходит на самом деле, и выпить красную таблетку, когда остальные довольствуются синими. То, что мы обнаруживаем в реальности, возможно, не так красиво, как бы нам того хотелось. Но не зная правды мы не можем сделать жизнь лучше. Будем продолжать мучиться от осознания бессмысленности собственного существования, того, что планы не реализуются, мечты не сбываются и т.д. А можно получить какую-то более честную и насыщенную реальными событиями жизнь.

«Чертоги» уже про то, как мы мыслим. Как мозг обрабатывает информацию, организует ее, как мы можем заставить его делать то, что нам надо, а не то, что он делает на автомате (потому что он вообще гуляет сам по себе, честно говоря).

— Никогда не думали над тем, чтобы написать не non-fiction, а беллетристику? В старости, например.

— Про старость – это рано забегать. (Смеется.) Есть люди, которые одарены от природы создавать образы. Хороший писатель – это человек, который видит внутри головы целые истории и может их так передать, что и вы их тоже увидите. Я точно не отношусь к числу таких людей. Моя способность в том, что я могу рассказывать сложные вещи так, что люди, которые не имеют всего объема информации по предмету, способны понять, о чем идет речь. Это мой навык, сформированный психотерапевтической практикой, и максимально продуктивное использование моего ресурса, который тоже ограничен. Работы много, времени у меня в жизни мало — я пытаюсь использовать его с наибольшей отдачей.


Найти настоящее

— Я, не будучи с вами знакома лично, предположила, что вы модник. А сейчас в этом убеждаюсь. Насколько вам близок этот вещный мир?

— Я не считаю себя модником. У меня просто есть свой стиль, в котором мне комфортно, и я его выдерживаю. Честно говоря, раньше я мало обращал на это внимание. Но пришлось, когда стал руководителем самой крупной в России компании по производству телевизионного контента – получилось, что я работаю со всеми звездами, и нужно было соответствовать. Я выбрал то, что мне нравится, и не меняю свой стиль. Пройдите по кластеру «Игры разума» – здесь все сделано с моим непосредственным участием: с одной стороны, вроде бы академизм, с другой – эстетство и немного современности. Думаю, это хороший фон для правильной интеллектуальной работы.

— У ваших украшений есть какой-то сакральный смысл?

— Никакого. В сакральное я не верю.

— И в мистику, наверное, тоже, несмотря на то, что черепа на браслете?

— Черепа – это просто Александр Маккуин, один из тех дизайнеров, который использовал классические формы и способы нового их прочтения: он давал совершенно иное звучание фундаментальным образам. Это соответствует мне по духу. В каком-то смысле мы переживаем сейчас ренессанс античности: мир делится на тех, кто занят «хлебом и зрелищами», и тех, кто хочет сохранять внутреннюю экзистенцию, потребность в размышлении, хочет видеть и понимать больше.

— А это всегда противоречие? «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».

— Древняя Греция и Древний Рим периода расцвета представляли аристократам весьма комфортную жизнь. Конечно, были войны, болезни и т. д., но в целом основные потребности знати были удовлетворены, никто не работал — они тратили силы лишь на увеселения. Но именно среди этой публики возникли стоики и эпикурейцы, киники и платоники, которые думали, что все это не имеет значения, если вы не живете интеллектуальной жизнью. Вот и сейчас: одни живут внешне полной, но на деле бессодержательной жизнью, а есть те, кто пытается найти какое-то действительное и настоящее в окружающем их мире.


«Люди будут глупеть»

— Мрачный вы футуролог или нет?

— Вы меня так резво записали в футурологи!

— У вас было несколько публикаций футурологического характера на «Снобе».

— И половина из них, действительно, была посвящена Четвертой мировой войне. В мире всё больше говорят о «четвёртой технологической революции», я же говорю о её возможных последствиях. Мы должны осознавать риски, с которыми сталкиваемся. Впрочем, основная масса футурологов рассматривает их с точки зрения фактической победы технологий над человечеством. Но я в это не очень верю. Я боюсь, что технологии приведут к тому, что мы утеряем интеллектуальные навыки. Мышление – навык не врожденный, а приобретённый. Его формирование требует усилий, большого умственного труда. Если же благодаря новым технологиям этот труд окажется необязательным для выживания человека в социуме, люди будут глупеть. Мне интересны люди умные, содержательные, глубокие. Так что, поражение в Четвертой мировой кажется мне самой большой возможной потерей. Интеллектуальная элита создала наш мир, если она исчезнет, то мы потеряем и его.

— Год назад вы написала об идеальном искусственном партнере. Совсем недавно появилась новость, что в Японии изобретен робот-любовник. Ваше предсказание сбылось.

— Я что ни скажу, через год оно появится.

— Какие еще примеры?

— Существует много корпораций, которые работают сейчас над созданием нашего будущего: IBM, Microsoft, Facebook, Tesla и т.д. И по крохам информации, которые можно найти в общем доступе (вообще же они всё невероятно засекречивают), нетрудно понять то, что они делают. Нужно просто внимательно за этим следить. Когда два года назад я написал, что все компании будут производить автомобили с автопилотом, мои читатели посмеялись – это же только Илон Маск забавляется. А через год все компании, одна за другой, чередой, объявили о том, что они больше не будут выпускать машины, не совместимые с автопилотом. Но я и объяснял, что эта технология – самое ближайшее, а вовсе не отдаленное будущее. Было очевидно, что они должны изменить подход: отказаться от нелепой затеи воссоздать водителя – на это ушла бы вечность, а использовать принципы Big Data, позволяющие обрабатывать колоссальные количества данных. И вот Google объявляет, что он не будет заниматься разработкой собственного автомобиля, а создаст специализированную Big Data, совместимую с автомобилями других производителей.

Когда я сказал, что врачи – это исчезающая специальность, потому что благодаря невероятному объему научных данных медицина вынуждена будет перейти на создание индивидуальных лекарств для каждого пациента, – это выглядело абсурдом. После этого IBM заявляет, что проект IBM Watson реализует эту технологию, и каждый из нас будет получать индивидуальную мензурку, которая адаптирована именно под весь комплекс наших физиологических параметров.

То есть, я не предсказываю, не фантазирую. Просто понимаю, что они сейчас неизбежно будут делать. Может, для публики это и выглядит сначала смешно, нереалистично. Но подходы и технологии все понятны, фокусов никаких нет, а если вы знаете базу и потребности, то всегда можете предположить, что и в какой момент будет происходить.


Театр как индикатор предпочтений

— Почему вы решили принять участие в public talk театрального форума «Площадка vol.2”?

— Причины две. Я считаю, что необходимо поддерживать любые оффлайновые мероприятия такого рода. У современного человека есть ощущение, что он взаимодействует с большим количеством людей. На самом деле, он взаимодействует с экраном и с виртуальными образами других людей, а не с ними. Мы утрачиваем нечто фундаментальное в самой своей природе — способность к эмпатии, сопереживанию, вдумчивому общению с другими людьми. Поэтому в этом online-мире я создаю оффлайновый центр – интеллектуальный кластер «Игры разума». Инвестирую средства в место, где люди могут собираться, обучаться, делать совместные проекты. И поверьте, радость, которую они от этого испытывают, дорогого стоит. Хотя еще десять лет назад рассказать кому-то, что люди будут радоваться просто от того, что они что-то делают вместе, вживую, казалось странным.

И в этом смысле театральное искусство (вообще современное искусство) – с его перфомансами, лекциями, интерактивом – это площадка для коммуникации людей.

Вторая причина: в современном искусстве мы обнаруживаем важные новые тренды социального поведения. На самом деле, создателям контента чудовищно не хватает реальной обратной связи. Когда я работал на телевидении, у меня была перманентная обратная связь: в день эфирилось восемь часов продукта, произведенного моей компанией, и благодаря рейтингам я видел, как на него реагирует телезритель: что ему нравится, а что – нет, что он понимает, а где начинает скучать, что для него важно, что безразлично. Но сейчас телесмотрение изменилось: прежде телевизор, так или иначе, смотрели все, а сейчас – лишь определенные социальные группы. Огромные массы людей просто выпали из этой системы оценки. Больше никакие рейтинги не замеряют реальную температуру в обществе. А театр, да и вообще всё современное искусство, теперь играет роль своего рода «фокус-группы», благодаря которой мы можем видеть, каково на самом деле наше культурное и социальное пространство. То есть, это теперь важный индикатор интеллектуально-культурных предпочтений.

— Насколько вы эмоциональны? Может ли какая-нибудь постановка заставить вас расплакаться?

— Расплакаться, к сожалению, нет.

— Почему «к сожалению»?

— Я был бы рад сопереживать творческому действу, но у меня профессиональное искажение – вместо этого я ищу инструментарий, с помощью которого авторы вызывают те или иные зрительские реакции. Все-таки я очень долго работал в этой индустрии: в издательском бизнесе, в телевизионном, в эвентуальном, в киношном. Всякий раз, когда я оказываюсь перед таким «продуктом», я автоматически начинаю изучать его внутреннюю механику. Может быть, только опера способна меня эмоционально вовлечь, потому что эту механику я не понимаю и уже, видимо, никогда не пойму. Это для меня, так сказать, чистый жанр: опера и симфоническая музыка.


«Я специалист по расставаниям»

— Я подписана на вашу бывшую жену Лилию Ким. Сопереживаете ли вы ей? Не завидуете ее успехам?

— Мы с Лилей очень близкие и родные люди. Я во всем её поддерживаю и приложил максимум усилий, чтобы у нее складывалась карьера. Она гениальный писатель – действительный гений, со всеми своими странностями, сложностями, избыточной эмоциональностью. Для всех она развивается самостоятельно, и я хочу, чтобы так и считали – она этого точно заслуживает.

— Тем не менее, вы прошли через расставание. Есть рецепт, как пережить это с наименьшими потерями?

— Я специалист по расставаниям, у меня даже книга есть «Как пережить развод?». Много лет я работал психотерапевтом на кризисном отделении, где основная масса пациентов – люди, пережившие утрату: развод, гибель ребенка, смерть супруга. Поэтому приводить в пример мой личный опыт расставания было бы неверно. Да, так случается: творческие люди работают над совместным проектом, у них возникают взаимные чувства… Как мне к этому относиться? Так и отношусь: спокойно и с пониманием.

Лилия – особенный человек. «Гениальность», конечно, слово не научное, но феномен гениальности есть. И таким людям непросто – они эмоционально подвижны, часто живут в мирах, которые сами себе придумали, не вполне осознают то, что происходит на самом деле. Так что, жить с гением – не то же самое, что жить с обычным человеком. Это большое счастье и большое испытание. Впрочем, я благодарен и за то, и за другое.

Обычно люди расстаются, делая друг другу больно, и тогда с этой болью нужно справляться. Если люди не сделали друг другу больно, то это просто перестройка, врастание в новую жизнь. Когда вы долго живете с человеком, вас объединяет огромное количество вещей. Но и тогда, когда вы сходитесь с человеком, вам приходится перестраиваться. Так что, с точки зрения нейрофизиологии, и вступление в брак, и развод – одинаковый стресс.

— Хотели бы, чтобы ваша дочь стала психотерапевтом?

— Я сам никогда не хотел стать психиатром или психотерапевтом – это была программа, вшитая в мою, ещё детскую, голову. Если бы я вырос в семье, где все занимались, допустим, филологией, то я бы, возможно, основывал свою методологию мышления на данном материале. Если у вас есть идея, то не важно, чем вы заняты, вы её реализуете.

Если говорить про Соню, то она, как и мама, очень талантлива. В свои тринадцать она переводит «Красную таблетку» на английский язык и делает это блестяще. Очень как-то умно рисует, у нее особое визуальное видение. Она мощный организатор, способна вдохновлять людей. Я не знаю, что из этого выйдет. Главное, как я написал в свое время в «Руководстве для родителей», – делать всё, чтобы ребенок научился чувствовать себя счастливым. Это самое сложное. Мы с ее мамой стараемся изо всех сил, чтобы у нее сохранялась эта привычка чувствовать себя… радостной. Пусть нельзя быть счастливым всегда, потому что есть кризисы, есть тяжелые возраста, но знать, что ты можешь быть счастливым – крайне важная самоподкрепляющая штука. Меньше шансов, что ты отчаешься, когда столкнешься со сложностями.

 

«У меня сейчас очень интересная жизнь»

— У вас своеобразный «юбилей»: 20 лет как с вами случился периферический паралич. Эта история стала неким трамплином к обретению себя другого, нового? Любите ли вы об этом вспоминать?

— Ну, с последствиями я до сих пор имею дело, поэтому вынужден об этом вспоминать ежедневно. Паралич привёл к инфаркту костей и асептическим некрозам, предстоит протезирование. Я постоянно чувствую боль, и сказать, что об этом не помню, было бы странно. Но и специально я о болезни не вспоминаю: если не спросят, то и не думаю.

Да, болезнь изменила направление профессиональной деятельности. Я был комиссован из армии с инвалидностью, а планировал развиваться в военной медицине, работать на кафедре и заниматься наукой. После болезни пошел в обычную психиатрическую больницу. Исследовал ровно то, чем занимался: нарушение пищевого поведения, суицидологию, психосоматику и т.д. Большая часть моих научных работ была сделана непосредственно на клиническом материале, потому что в этих исследованиях была реальная необходимость.

Свою первую монографию – «Методология мышления» – я написал в 21 год, и сейчас, по большому счёту, занимаюсь тем же самым, просто на другом уровне, с большим объемом знаний. Первую свою популярную книгу – «Счастлив по собственному желанию» – я написал, как раз, когда лечился от паралича, то есть на основе уже сделанной к тому времени работы, и она считается одной из лучших моих книг по психотерапии.

Поэтому сказать, что болезнь как-то радикально повлияла на мою личность – нет, не думаю. Скорее это был своего рода дауншифтинг – не специальный, а вынужденный: быть офицером, принадлежать к аристократической научной братии военной медицины, и потом вот – работать простым врачом в муниципальной больнице. Крушение карьеры. Это непросто, если ты из академической семьи, а твой любимый дедушка, которым ты восхищался, был генерал-майором медицинской службы, начальником медицинской службы Северного флота.

— На вашем сайте анонсировано открытие школы философии.

— Этот сайт мне подарили мои сотрудники – на 40-летие. Сделали его так, как видели. Честно говоря, я всё это не очень люблю. Но все считают, что я должен быть публичным. Завести «Инстаграм» меня принудил Александр Глебович Невзоров. Тоже, кстати, на день рождения. Лиля считает, что я должен вести Фейсбук. В общем, в сети я вынужденно, из-под палки – зачем тратить на это время? Но я понимаю, что в новом мире это, по сути дела, единственный канал коммуникации с аудиторией. И очень благодарен тем, кто меня туда пихает, несмотря на всё моё ворчание по этому поводу. 

Проблема в том, что материал, форматный для социальных сетей, не поможет человеку меняться, совершенствовать свои навыки. Для этого нужна большая интеллектуальная и внутренняя работа, практическая деятельность. Иначе не стать таким, каким ты хочешь себя видеть. В этом смысле соцсети – суррогаты.

— Больше десяти лет назад вы написали письмо самому себе.

— Не специально. Я не сумасшедший, который пишет сам себе письма – это был проект у какого-то журнала, собрали каких-то celebrities и опросили. Даже не помню, что я там писал.

— Что больше всего боитесь через десять лет начать разочаровываться – в людях, в ситуациях, во всем. Если бы сейчас вам надо было написать письмо себе через десять лет, что бы вы написали?

— Повторил бы то же самое. Пока не разочаровываюсь. Наоборот, у меня сейчас очень интересная жизнь, и я сам ее себе такой сделал. Мы же, по большому счёту, никому не нужны. Поэтому если вы сами и близкие вам по мировоззрению люди не будете делать свою жизнь осмысленной и интересной – рассчитывать не на что. Поэтому я и открыл интеллектуальный кластер, здесь есть много научно-популярных проектов – просветительских, образовательных. Главное детище – «Академия смысла», которая учит мышлению. Я вижу, как меняется жизнь тех, кто обретает навык целенаправленного мышления. Как участники «Академии» становятся интересными – для себя, для меня, друг для друга.

Мы можем многое, если не опускаем руки.

 

_________________

Кстати

Весь кабинет Андрея Курпатова заполнен статуэтками носорогов. «Это – знаменитое философское животное», – объясняет он.

Этот исторический спор произошел между Людвигом Витгенштейном и его учителем Бертраном Расселом. Витгенштейн утверждал, что мы не можем быть ни в чем уверены на 100 процентов. Рассел принялся иронизировать: «Неужели я не могу быть уверен, что в этой комнате нет носорога?» Витгенштейн настаивал: «Нет, вы не можете быть уверены в этом». Рассел стал ходить по кабинету, заглядывая под парты: «Как, и здесь нет носорога? И здесь нет носорога?». Витгенштейн стоял, и хотя вся толпа наблюдала за спором, продолжал настаивать на этой, казалось бы совершенно абсурдной мысли.

«Она абсурдна по здравому рассуждению, — итожит Курпатов. — Но по философскому усмотрению мы никогда не должны находиться в состоянии, что мы все знаем. Сократ говорил: «Я знаю то, что ничего не знаю. Но другие не знают даже этого». Радикальное сомнение и способность постоянно чувствовать, что ты можешь ошибаться, можешь быть неправ, что реальность сложнее, чем ты себе её представляешь – это главный философский вызов, который позволяет нам думать и видеть дальше. Все, кто окукливается в понятности, в очевидности, неизбежно в какой-то момент допустят ошибку. Может быть, не сейчас, может быть, не с носорогом, но неизбежно ошибутся».

_______________

Пассажир

Из Лондона в Кембридж

— Когда я снимал программу, я постоянно летал из Петербурга в Москву: две недели жил в Москве, две недели – здесь. Когда стал руководить компанией, каждую пятницу в ночь улетал в Петербург к семье, а в понедельник утром – в Москву. Самолеты были абсолютно привычной вещью, как троллейбус. И я не мог представить, как можно ехать поездом. Но в один прекрасный момент сел в «Сапсан» и понял, что буду ездить только им. Я живу недалеко от вокзала – и в Москве, и в Петербурге. Просто подойти, сесть, и четыре часа думать, работать, писать.

Иногда ко мне обращаются соседи по вагону. Обычно говорят, что смотрят или читают, это нормально и приятно. Значит, не зря. Но, в целом, у нас люди достаточно деликатные: «Сапсаном» ездит множество звезд, я постоянно кого-то встречаю из своих знакомых. Всем нравится.

В детстве я очень любил поезда. Ездить на верхней полке, смотреть в краешек окна. Ну и по Европе я люблю путешествовать поездами: из Мюнхена в Зальцбург, из Лондона в Кембридж – прекрасные места и особое чувство.

 

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes