«Возраста не существует»

Мы говорим Вадим, подразумеваем – Наташа. Во главе танцевальной компании, недавно отметившей 20-летие, супруги стоят бок о бок. За эти годы разрослось все: «Каннон Данс» породил несколько престижных фестивалей, среди которых Open Look, Dans Nederlands и другие, и по-прежнему привозит звезд с мастер-классами. Да и семейство Каспаровых выросло до масштабов, заслуживающих уважения.

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru

– Правда ли, что на первый урок школы пришло два человека?

– Три.

– Вы себе могли тогда представить, во что это все выльется?

– Нет. Мы это делали по внутреннему наитию. Я не знал, как это – когда ты посвящаешь себя одному делу много лет подряд. Девяностые годы – самые сложные в нашей жизни: Советского Союза нет, никто не понимает, что происходит, начинаются бандитские времена.

С 1991 года я работал председателем студенческого профкома в институте имени Лесгафта. Наш путь с «Каннон Данс» начался в 1997 году, когда Наташа вернулась после мастер-классов из Австрии, совершенно восторженная, ее педагогом по джаз-танцу там был Фил Ла Дука, по модерну – Эндрю Гринвуд.

«Я хочу двигаться дальше в этом направлении! Надо ехать на Запад, здесь я ничему не научусь!» У нас к этому времени уже был ребенок. И я сказал: «Давай все развернем на 180 градусов. Мне легче привезти весь мир сюда, чем отпустить тебя туда».

– Вы ревнивый?

– Я, может, и ревнивый, но речь не о том. Понимаете, уехать – это проще всего. Сказать: «Здесь плохо, нас не понимают, мы поехали туда, где поймут». Приезжаешь, встраиваешься в структуру. Тебя, очень может быть, и там не понимают. Но чтобы не потерять лицо, ты должен всем говорить, что теперь все отлично. Патриотизм, в принципе, хорошее слово, особенно когда не пафосный. Когда ты патриот семьи, коллектива.

– Наверняка за эти годы не раз возникало желание все бросить. Как вы с ним боретесь?

– Когда «Каннон Данс» было лет пять, у меня произошла очень интересная встреча. (Я вообще благодарен судьбе за то, что она постоянно сталкивает меня с важными в данный момент людьми.) Я встретился с директором финского Pori jazz festival, на то время фестиваль проводился уже около 35 лет. «35 лет?! Это же невозможно! Я за пять лет устал». И он мне сказал: «Где-то к седьмому году приходит патологическая усталость, срок жизни проекта от семи до десяти лет – самый сложный. Но главное – найти в нем новые нотки, которые будут тебя вдохновлять. Невозможно делать одно и то же по одинаковой схеме, а вдохновение – это всегда еще и личный интерес».

– Как сейчас между вами и женой делятся роли? Кто за что отвечает?

– Так же как и с самого начала. Я не лезу особо в творческий процесс, она – в организационный. Мы чуть-чуть можем помочь друг другу сторонним взглядом, но глобально не вмешиваемся.

Законодатели танцевальных мод

– Вы в 2000 году первыми привезли в Россию линди-хоп.

– На нас вышла знакомая, сказала: «В Швеции есть такой замечательный коллектив, The Rhythm Hot Shots, они очень хотят побывать здесь». Приехали. Нам всем дико понравилась эта атмосфера. И я загорелся: вот, это то, что нужно развивать в России. А потом подумал-подумал и понял: нет, не надо. Линди-хоп можно воспринимать как шоу, как часть обучения, но наряду с хастлом, сальсой, бачатой это все же в первую очередь социальный танец, это community. Фестиваль стал первым и фактически последним, но community сложилось, люди, которые участвовали в тех старинных мастер-классах, сейчас у руля этого направления. Не стоит за каждую историю держаться руками и ногами.

– Насколько за эти годы изменился contemporary dance у нас в стране и в мире?

– Конечно, изменения огромные, и не только идеологические. Если 20 лет назад в приоритете был американский модерн-танец, то сейчас первична эстетика европейского contemporary, Америка перестала быть законодателем мод.

– Лидируют голландцы?

– Голландия, Бельгия, Франция, Швейцария – везде, где развиваются современные танцы, за успехом стоит государство. Среди танцоров непосредственно голландцев очень мало, много испанцев, португальцев, корейцев, китайцев, русских – кого угодно. Этот замес и дает совершенно новое качество.

– Насколько русские артисты конкурентоспособны на мировой арене?

– Наши танцовщики сейчас спокойно получают работу на Западе, чего не было еще лет десять назад, единицы могли прорваться там. Только учеников «Каннон Данс» человек десять сейчас работает за рубежом. Радует ли меня это? Не очень. Ни один из этих людей не едет на Запад за деньгами, а едет за творческой реализацией. И там ее действительно много: идет планомерная работа по подготовке новых проектов, спектаклей, у них меняются хореографы – у нас этого нет. Но с точки зрения качества исполнения Россия абсолютно
на уровне.

Мы создали фестиваль Russian Look, ориентированный на продюсеров. У нас на всю страну фестивалей современного танца – по пальцам руки перечесть: в Екатеринбурге, Красноярске, один-два в Москве, Питере. Для такой огромной страны это очень мало. И пять профессиональных компаний (профессиональными считаются те, что имеют государственный статус). Для сравнения: в маленькой Голландии их минимум 60–70. В Корее 46 компаний современного танца и шесть – балета.

– Видимо, подразумевается, что наше все – это балет, больше ничего и не надо.

– Должно привиться понимание этого вида искусства, это процесс не быстрый. Но он потихоньку идет: из тех детей, что участвовали в фестивале, вырастают мастера. Например, Володя Варнава, достаточно популярный сейчас хореограф, ставит в Мариинке и Пермском театре, неоднократно получал «Золотую маску» – приехал в 2002 году на Open Look из Кургана. Занимался народными танцами, хип-хопом, а здесь заразился contemporary и балетом. Для этого создана академия Эйфмана – чтобы по­пытаться соединить классическое и современное образование.

«Когда будешь готов,тогда и приходи»

– Вы преподаете в академии. Хотите создать какую-то коллаборацию с Борисом Яковлевичем?

– Это внутренний долг, который я отдаю. В моей жизни было несколько моментов, когда Эйфман сыграл важную роль. В 1993 году мы с Наташей попали на его «Реквием» – и это стало толчком для нас и первой инспирацией для меня, спортсмена, занимавшегося гандболом, во мне что-то переключилось.

В 2005 году, когда разрушили ДК Первой пятилетки, «Каннон Данс» фактически оказался на улице. Через две недели должен был случиться выпуск «Песен Комитаса», и тут нам сообщают, что больше не могут выделять зал. Мы бегали по всему городу, государственные театры выкручивали руки: дескать, дадим полчаса в день, репетируйте, вам же этого хватит. А Эйфман ответил: «Да, пожалуйста, бесплатно, сколько надо». И тогда я понял, насколько важно помогать молодым и неизвестным, насколько вообще важно отдавать.

– Поэтому так много мастеров сейчас по утрам занимается у вас?

– Утреннее время отдано профессионалам, на нашей базе репетируют Саша Кукин, Ксения Михеева, Аня Климакова – все те, кто без этой помощи окажется на улице или будет так же бегать, как мы когда-то. На Казанской не очень много места, 340 квадратных метров, но это три зала и в каждом что-то происходит.

Жизнь как игра: вроде бы шарик ударился о бортик и ушел в другом направлении. Но он ушел в нужном направлении. Когда Эйфман позвонил и сказал, что ему нужна наша помощь в развитии программы современного танца, мы недолго думали. Сейчас пытаемся создать ту систему подготовки, в которую сами верим, которую прошли. Обучение рассчитано на семь-восемь лет.

– Как вы считаете, во сколько лет нужно отдавать ребенка на танцы?

– Возраста не существует. Никакого. У нас думают: чем раньше ты ребенка засунешь в секцию или кружок, тем лучше его перспективы. Творческая реализация может начаться в любом возрасте, но если мы слишком рано отдадим мальчика или девочку в кружок, не исключено, что к 16 годам он будет ненавидеть его.

У нас в стране огромное количество детских коллективов и конкурсов, но выхлоп от этого в профессиональном плане дай бог 0,1 процента – ребят натаскивают на танец, но не дают технику. Сначала надо выучить алфавит, а потом читать. На Западе другая система, для них профессиональный танец начинается в 17–18 лет. Но и живут в профессии они гораздо дольше, вполне могут до пятидесяти.

Сейчас налицо другая тенденция. К 16 годам подросток начинает понимать, что танец – это не профессия, его поворачивают лицом к нужному вузу. А через три-четыре года у молодых людей начинается творческая ломка, как у спортсменов. Эти будущие менеджеры и юристы снова приходят в танцевальный зал, теперь уже сознательно. Только в нашей школе я знаю таких человек шесть-семь – получивших университетское образование и вернувшихся в хореографию. В творчество можно прийти в любом возрасте. Когда будешь готов, тогда и приходи.

«Мне кайфово быть молодым папой!»

– Ваша старшая дочь танцует? Или она все-таки театральный режиссер?

– Она стала танцевать, как только начала ходить, выросла на наших занятиях. Я армянин, моя жена русская. Дочка поехала в Армению, а вернувшись, сама села за изучение языка (лично я его не знаю, я бакинский армянин, не было такой необходимости), письменности, выучила огромное количест­во аутентичных духовных песен. Поехала на родину предков снова и попала на урок народного танца. На нее посмотрели: девушка светлая, совсем не кавказский типаж. «Ты откуда?» – «Из Ленинграда. А можно я с вами потанцую?» – «По­пробовать-то можно, но надо быть армянкой, чтобы это станцевать». После урока к ней подошел преподаватель и сказал, что он никогда в жизни не встречал людей, которые бы с первого раза так все уловили, прониклись и исполнили.

Сейчас у нее свой армян­ский ансамбль – помимо того, что она преподает в «Каннон Данс». Мне это очень нравится, каналы – времен, поколений – надо прочищать. Она пытается уйти в историю народа и его танца. Там все не так просто и поверхностно, как может показаться: любое нехитрое движение имеет много смыслов.

– Будет ли она продолжать ваше дело? Станет ли это династией?

– Не знаю. Мы никогда не ставим перед детьми таких задач. Главное – чтобы мы делали то, чего действительно хотим, что любим и умеем. Это и будет лучшее воспитание для детей. Глядя на нашу самореализацию, они потянутся к нам. В общем, так и получается: у старших дочерей свой путь, они не чувствуют, что мы чем-то пожертвовали ради них. Видят, что мы пытаемся делать свое дело, не переступая через жизненные принципы. С самого первого дня нужно понимать: нельзя торговать совестью и честью. Может не быть денег и успеха, но разменивать бессмертную душу нельзя.

– Вы стали папой в четвертый раз, когда вам было 50, а жене 46. Значит ли это, что для вас старость – абстракт­ное понятие?

– Да.

– Как вы себя представляете через 20–30 лет?

– Я так далеко не заглядываю. Когда мне исполнилось семь, отец умер от рака, ему было 37. Я думал: «Ну, пожил, возраст приличный». Накануне своих 37 я считал: я ведь даже не начинал жить! Когда родился третий ребенок, мне было 44, Наташе 40 лет. Сын привнес в нашу жизнь совершенно новые ощущения. Когда появился четвертый, вместе с ним родилось такое счастье!.. Хотя многие в нашем возрасте уже становятся бабушками и дедушками. Мои братья – у них давно внуки – спрашивают: «Ну а ты когда дедом станешь?» Отвечаю: «Слушайте, мне так кайфово быть молодым папой!»

Рядом с детьми я чувствую себя на порядок моложе. Но на 20 лет вперед не смотрю. Сейчас самое благополучное время, в которое мне довелось жить, с точки зрения разных параметров: есть семья, квартира, продукты в магазинах. Мы даже не понимаем, насколько хорошо живем, и вместо того, чтобы развивать это хорошо, начинаем искать, где у нас плохо. Не надо фокусироваться на плохом – сосредоточьтесь на хорошем!

_______________
Кстати

Жрецы Терпсихоры и специалисты в области актуального дансинга сформулировали свои вопросы к Вадиму Каспарову.

Владимир ВАРНАВА, танцовщик, хореограф:

– Какое лицо у современного русского танца и в чем его будущее?

– Наверное, в поиске идентичности. Сейчас у этого лица нет ярко выраженных национальных черт, наша хореография похожа и на европейскую, и на китай­скую, а хочется, чтобы в ней появилось что-то свое. Это вопрос времени и в какой-то степени программирования: мы сейчас должны понимать, что хотим увидеть от танца через 10–20 лет.

Евгений ЛАГРАНСКИЙ, преподаватель степ-данса и свинга:

– Ваш самый главный инсайт за последние 20 лет?

– Когда у меня родился третий ребенок, разница между ним и вторым была 12 лет. Со старшими детьми мы были в работе, в работе и в работе. А с третьим (и потом четвертым) случился инсайт: счастье – в доме и семье. Хотя я продолжаю считать, что семья и бизнес – это как две половинки яблока. Если семья червивая, со временем и бизнес начнет быть таким же. И наоборот. Дом танца тоже стал частью семьи, недаром он называется «дом». Наша квартира не может вместить всех друзей и знакомых, но есть место, где мы всегда можем собраться, посидеть, поговорить, – на Казанской.

Юрий СМЕКАЛОВ, балетмейстер:

– Думаете ли вы о том, чтобы вывести свои проекты на более масштабные площадки?

– Мы к этому постепенно движемся. Могут ли какие-то наши продукты быть представлены на сцене Мариинского театра? Наверное, могут. Но я предпочитаю камерную обстановку, это концепция. Могу пригласить друзей в банкетный зал ресторана, но люблю – к себе домой. Не все проекты должны существовать на больших площадках: некоторые там не то чтобы потеряются, а будут как неродные. Хочется создать атмосферу, которая тебе самому была бы комфорт­на. «Две тысячи зрителей – и я буду счастлив» – точно не про меня.

Иногда спрашивают, собираюсь ли я выводить проекты на международный уровень. Они и так уже там! Open Look давно стал интернациональным фестивалем, в рамках которого подробно представлена русская программа. Моя задача – развивать дисциплину не в других городах и странах, а в первую очередь здесь. Меня больше интересует этот город и этот зритель. Моя миссия – чтобы наши дети получали все необходимое в своей стране и могли реализовывать себя на родине.

 

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes