«Где твои крылья?»

По своей небольшой квартире на девятом этаже дома в спальном районе Петербурга она передвигается на коляске. Ей тяжело поднять чайник, поэтому она кипятит воду в турке. Она плохо видит, поэтому просит меня написать индекс на конверте с письмом в Лычково. Ей 83, но о блокаде она помнит все.

 

Гульсара ГИЛЬМУТДИНОВА
info@gazetastrela.ru

Если вы хотите увидеть блокаду Ленинграда глазами ребенка, устами которого, как известно, глаголет истина, срочно заходите в книжные интернет-магазины и заказывайте книгу Людмилы Пожедаевой «Война, блокада, я и другие», пока она в наличии: не так давно ее перевыпустили тиражом 1500 экземпляров. Если захотите сделать бесценный подарок своим детям в день очередной годовщины снятия блокады – тем более. Их сегодня тяжело пронять прошлым – все дальше уходит война, все законсервированнее и «правильнее» становится правда о ней. Здесь остаться черствым не получится.

– Приходили ко мне школьники, и кто-то из них говорит: «У меня мама отобрала вашу книжку». Я спрашиваю: «Почему?» «Потому что я очень плакала – и она сказала, что надо поберечь нервы». Да, конечно, там есть эпизоды, которые трудно воспринять спокойно, я ведь это для себя писала, поэтому не думала о том, чтобы пощадить чьи-то нервы.

Книга Людмилы Васильевны – документ уникальный по многим причинам. Когда началась Великая Отечественная, Миле было семь, и за годы войны она пережила столько, что не каждому взрослому под силу, а уж с позиции сегодняшнего дня вообще кажется невозможным. Выжила во время танкового прорыва немцев в Демянске и бомбежки на станции Лычково, куда ленинградских детей вопреки всякому здравому смыслу – навстречу войне – эвакуировали в июле 1941-го. Пережила в осажденном городе нечеловеческую зиму 1941–1942 годов, по зыбкому льду Ладоги вместе с мамой эвакуировалась в тыл, но оказалась у родственников в Сталинграде, где война ее снова догнала…

До лучших времен

Свои детские воспоминания, в которых страх, голод, смерть превысили все допустимые пределы, она выплеснула – да, именно так, «чтобы хоть чуть-чуть освободиться от давящей памяти» – на страницы нескольких школьных тетрадок. Это случилось летом 1950-го, когда ей исполнилось 16. Случайно услышала разговор мамы с другой женщиной, та рассказывала, как во время блокады они боялись выбросить на улицу отходы («Картошку-то, бывало, почистишь, а очистки-то куда девать? Люди ведь как звери тогда были…»), – и все в ней перевернулось. «Именно эти пресыщенные откровения заставили меня записать свои воспоминания о своей блокаде, о своей войне, о своих горестях – детских и недет­ских страданиях, выпавших мне и маме».

Школьные тетрадки эти и сегодня, бережно перевязанные белой веревочкой, стоят в книжном шкафу Людмилы Васильевны. В 2005-м они были впервые изданы в виде книги, но у них могла быть совсем другая судьба.

– Отец, увидев записи, их буквально растерзал со словами: «За такие художества могут посадить». Если бы он так не налетел на меня, это бы все исчезло, как исчезают любые девичьи дневники, тетрадочки. А тогда, наверное, возник протест: «Ах так! Значит, они чего-то стоят!» Я собрала обрывки страниц, что-то подшила, разгладила утюгом, переписала, нарисовала – восстановила дневник.

Как лучше всего поступить с «документом эпохи», ей подсказала учительница Роза Менделеевна.

– Я ей очень благодарна. Она мне объяснила, что отец в чем-то прав: дневник нужно либо уничтожить, либо спрятать до лучших времен, если такие наступят. Так я и сделала. И вы знаете, я забыла про него. О блокадниках нигде не говорили, не писали, это было табу. Десять лет вообще о блокаде нельзя было писать ничего абсолютно. А вспомнила после одного случая, когда меня очень обидели. Когда о блокадниках уже заговорили. В БКЗ («Октябрьский». – Прим. ред.) для них организовали концерт, и мне очень туда захотелось. Я уже сидела в коляске после операции. Обратилась в нашу мест­ную блокадную организацию, а мне там сказали, что инвалидами не занимаются, еще как-то нагрубили. Знаете, я так тогда рыдала, как ребенок. И вспомнила про  этот дневник. Достала, прочитала, поплакала.

Жизненный урок

Она и сегодня плачет, рассказывая о некоторых эпизодах. Например, об Эрике, одном из своих детсадовских «женихов» – его, замерзающего на улице, она пыталась отогреть своим холодным дыханием.

– У него оторвали пуговицы от пальто, рукавички выдернули – карточки мы хранили в рукавичках, а они были на резиночках продернуты, чтобы не потерялись. Его, наверное, подкараулили, когда он шел из булочной, отняли и хлеб, и карточки. А я пошла за снегом для воды, потому что у нас в районе Нарвской заставы не было воды близко. Я начала Эрика тормошить, пыталась на него надышать. И тут появился какой-то мужчина и спросил: «Что, тебе не справиться с братом?» Взял его под мышки, поставил, а Эрик стоять не мог. Потом обхватил с одной стороны и поволок, а я сзади прицепилась. Приволокли мы его к нам, как-то привели в чувство. Дяденька исчез. И потом Зоя, девочка-соседка, с которой мы в блокаду в одной комнате жили, сильно на меня ругалась: вот он бы вас зарезал, сделал из вас студень и продавал на рынке. Я представила себе эту картинку, как нас с Эриком режут и продают на рынке, и мне стало страшно. А потом я вспомнила, как бабушка Даниловна (еще одна соседка, которая делилась с девочками всем, чем могла, а сама умерла от голода и холода. – Прим. авт.) говорила, что каждому человеку Боженька дает ангела-хранителя – и когда человеку плохо, этот ангел приходит и помогает ему. И мне было лучше подумать, что этот мужчина – ангел-хранитель: он неизвестно откуда появился и неизвестно куда исчез.

Или об еще одном ангеле – по имени Серафим. С ним она познакомилась в сталинградском госпитале, где помогала маме ухаживать за больными.

– В моем восьмилетнем понимании Серафим был из стихо­творения: «И шести­крылый Серафим на перепутье мне явился…». Я ни разу не слышала такого имени в жизни. А у него, по-моему, ступни были оторваны и что-то с рукой. Не знаю, сколько лет ему было, но лицо у него было испещренное морщинами: когда он плакал, слезы текли по ним, как ручейки. Он рассказывал про семью, про любимую жену Наталью с длинной косой, про детей Феньку и Греньку. Я меняла ему простыни, мыла. И однажды не выдержала и спросила: «А где твои крылья?» Он сначала не понял, а потом, когда я объяснила, решил подыграть и говорит: «Фриц спалил мои крылья. Вот поправлюсь – они снова вырастут…»

Или о крымских татарах, сосланных в Узбекистан, где Милочка с мамой оказались после Сталинграда.

– Приехали старики, старухи и ребятишки – мал мала меньше. Они очень хорошо ко мне относились и пожалели мои ноги: я бегала босиком по обжигающему песку. Подарили мне сандалии: деревянная стопа и ремешочек. Пережившие ужас изгнания, переселения, живущие в какой-то чайхане – они подумали о чужом ребенке. Понимаете, это такой жизненный урок!

Уроков Людмила Васильевна получила немало – хватит не на одну жизнь.

К счастью, у нас есть возможность к ним приобщиться: отчаянные, горькие, честные детские воспоминания равнодушным не оставят никого. А задуматься точно заставят. Как минимум о том, почему в пережившем невозможное городе до сих пор нет памятника ленинград­ским детям – этот вопрос занозой сидит в душе блокадного ребенка Милочки уже много лет.

 

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes