«Мне с собой отлично»

Эта квартира напоминает то ли музей, то ли антикварную лавку, а в целом – хрестоматийное жилье интеллигентной петербургской семьи: картины Завена Аршакуни соседствуют с работами Николая Копейкина, в гигантском светильнике, обитом тканью, чувствуется подлинное ар-деко, камин конца XIX века когда-то был куплен и перевезен сюда целиком. Если бытие определяет сознание, то Елена Колина должна была стать академическим ученым. А стала – автором женской, психологической и с недавнего времени – детской прозы. Ну и ученым тоже немного.

Наталья ЛАВРИНОВИЧ
law@gazetastrela.ru

– Вы свой первый роман написали в возрасте около сорока лет (а, например, Людмила Улицкая и вовсе в 50). Чего вы ждали?

– Так бывает у очень многих людей, из профессиональных литераторов могу вспомнить разве что Дину Рубину, которая написала свой первый рассказ в 17 лет. Человек поживет-поживет и вдруг начнет писать – это естественно, особенно для женщин. Понятно, что девочки хорошо пишут сочинения – они вообще пишут лучше, чем мальчики, мы все это помним по школе. А дальше у девочки – и у меня в том числе – не вырисовывается из этого профессия, даже в голову не приходит. Есть жизненный путь: учеба, романы, замужество, ребенок, еще одно замужество и так далее. И вдруг в какое-то время – ах! – что-то происходит, и человек начинает писать. Если вы посмотрите внимательно, почти у всех так – у Марининой, Донцовой, Устиновой. Профессиональных литераторов можно по пальцам пересчитать.

Конкретно у меня путь очень простой, понятный. Я из профессорской, технической семьи. Поэтому училась в Техноложке (Ленинградском технологическом институте им. Ленсовета. – Прим. ред.), защитила кандидатскую диссертацию и дальше шла по намеченному.

– Здесь еще вторая часть вопроса. Можно ли кардинально изменить жизнь в зрелом возрасте?

– Конечно можно: сесть на поезд и уехать. Но что значит кардинально? Я человек с техническим образованием, думаю алгоритмами, давайте договоримся о терминах. Выйти еще раз замуж, родить ребенка после сорока – это кардинально? Допустим. Но для этого нужен еще кто-то, в большинстве случаев – партнер.

А если без партнера? Человек может и сам изменить свою жизнь. Скажем, заняться тем, чем раньше не занимался. Посмотрите на основателя издательского дома «Коммерсантъ» Владимира Яковлева, у него целая книга посвящена «возрасту счастья». Начни что-то делать – и твоя жизнь изменится.

…Ох, но на самом деле это, конечно, красивые слова. А реальных примеров в моей жизни – жаль, но немного.

– Это связано с ленью человеческой, со страхом? Почему люди боятся меняться?

– Человек – существо в принципе достаточно ригидное. У латинского rigidus и английского rigid нет русского аналога. Это и «упрямый», и «неповоротливый» – как асфальтовый каток. Человек очень трудно меняется ментально, пересматривает свои ценности и предпочтения. Не так много людей гибких – да просто они боятся! Верней, не так: для того чтобы испугаться, нужно предположить, что это можно сделать, а люди в большинстве своем и не предполагают, что это можно – пойти в другую сторону. А не по той колее, по какой они привычно движутся с юности.

– Для таких попыток, мне кажется, нужна еще и некая подушка безопасности. Вы говорили, что два высших образования вам дала получить поддержка мужа.

– У меня три высших образования, да… Безусловно, конечно. Мне могут сказать: «А, вам легко говорить! Вы получали эти свои образования, менялись, будучи замужем». Во-первых, не очень менялась: весь мой род деятельности связан с учебой, я всю жизнь учусь и учу сама. Преподавала английский, потом психологию, потом стала писать – отчасти это тоже преподавание, попытка донести свои мысли до окружающих. Да, можно сказать, что мне легко говорить и подушка безопасности у меня была. Нужно иметь огромное бесстрашие, чтобы меняться, разворачиваться в другую сторону и при этом зарабатывать на жизнь. Но каждую ситуацию стоит рассматривать отдельно: ведь развернуться и пойти в другую сторону – не означает потерять возможность зарабатывать.

Но у меня такого не было. И хорошо, что не было.

Юность первая, вторая и третья

– Школа «Ленивый отличник» давно появилась? И как можно научить ребенка читать за восемь дней?

– Она появилась как большинство частных школ, которые люди открывают для своих детей или внуков. Посмотрят-посмотрят по сторонам, видят: плохо, ничего не годится – и придумают свое. Когда моего внука Марка надо было научить читать, ему было пять, мы пошли на курсы подготовки к школе. Это было ужасно. Вот это: «Возьмите карандаш в правую руку и обведите все буквы «а». Я посмотрела на детей, которые спали прямо на уроке, и подумала: надо же, такие маленькие, а уже научились дистанцироваться от того, чему их учат. Чтение – это ведь не для того, чтобы букву «а» выучить. А чтобы узнать, что было дальше с Незнайкой, что с Железным Дровосеком и так далее.

И тогда я сделала курсик. Набрала несколько детей друзей возраста Марка, и они у нас за десять дней научились прекрасно читать. Из этого родилась школа. Сначала курс был десять дней, потом стал восемь: я увидела, что перелом происходит на восьмой – отличный результат! – а девятый и десятый, в общем-то, и не нужны, только потусоваться.

В группе должны быть дети определенного темперамента, чтобы сочетаться друг с другом, а не так, чтобы все шалили или только флегмы. Должна быть хорошая групповая динамика и коллективный драйв. В учителе должно быть сочетание мягкости, умения будить интерес и в то же время строгости. У нас вообще довольно строго, я считаю, что любое обучение – это некоторое усилие. Нет идеи ходить во время урока, лежать под столом, валяться на диване. А результаты прекрасные! Ребенок приходит – «ничего не хочу, лучше мультики». А уходя – «пойдем, мама, книгу купим».

– С какого возраста есть смыл приобщать ребенка к чтению?

– В 13–14 человек уже сам приобщится. Или не приобщится… А пока человек – малыш, мы еще можем его увлечь. Маленькому ребенку надо читать, это безусловно. Это способ коммуникации, если не единственный, то самый лучший. Читать много, хоть с года, хоть с месяца. А учить его самого читать в три года, как сейчас модно, не стоит. Много уже написано про вред раннего обучения, не будем повторяться. Вот в пять лет – уже можно, уже хорошо.

– Школа на дому. Вам не страшно было впускать довольно большое число людей в свое личное пространство?

– Вы знаете, у меня появились невероятно приятные эмоции! Это стало возвращением в юность. У меня всегда был очень открытый дом: представьте, большая квартира прямо на Невском, в которую приходили посидеть, подождать, прогулять урок, – это был центр жизни. Так продолжалось всю юность, и вторую юность, и третью. Но потом образ жизни (и мой, и общий) изменился – и все это закончилось. И когда ко мне вновь стали приходить люди, я ощутила приятное чувство возвращения в прежнее состояние себя.

Теперь школа переросла то количество народа, которое можно пропустить через дом. С лета будет отдельное помещение, тоже красивое и уютное. Это важно для обучения чтению, чтобы было красиво и уютно и на диване можно было с книжкой прилечь, если устал заниматься, и даже «чтение в шкафу» у нас есть.

– Мне кажется или нет, что Толстовский дом сыграл в вашей судьбе огромную роль?

– У меня есть книги, в которых действие происходит в Толстовском доме, где люди рождаются, растут, живут всю жизнь – такой большой-большой роман. И Толстовский дом предполагает именно романное действие: это, может быть, единственный дом вокруг Невского, где, с одной стороны, еще сохранились коммуналки, а с другой – квартиры здесь давно раскуплены людьми обеспеченными. Это интересное взаимодействие, мне кажется, имеет место только здесь. Знаете, когда рекламируют новостройки, говорят – «однородное социальное окружение». А здесь оно неоднородное, здесь настоящая жизнь, как Ноев ковчег. Можно посмотреть по машинам: стоит «Лексус», или «Мерседес», или «Бентли» – а рядом притулился «москвичок». Мне кажется, это очень классно.

«Жила на небе»

– Вы пишете по ночам. Есть еще какие-то условия, которые надо соблюсти?

– Очень простые: чтобы меня не дергали и не говорили: «А вот сейчас тебе нужно пойти забрать ребенка из школы» – и я бегу, потому что думаю, что иначе я буду плохая бабушка и плохая мама. Или: «Сейчас придем к тебе в гости и будем сидеть долго» – и я говорю: «Ну хорошо, я жду!», потому что иначе я буду плохой друг, и так далее. Никаких специальных условий мне не надо. И никому не надо.

– Не мешает ли вам жить комплекс отличницы?

– Конечно мешает, еще как мешает, он всем мешает. Вот вы пришли ко мне, я спросила: «Наверное, чуть раньше?» Я это точно знаю, у меня внутренние часы, я никогда не опаздываю. Если договорилась, что восьмого числа в 12 пришлю текст – значит, восьмого числа ровно в 12 пришлю.

Но речь не только о времени. Это такая внутренняя убежденность, что все, что ты делаешь, должен сделать на пятерку. Конечно, это совершенно не расслабленная жизнь.

– Вы давно это осознали? И как с этим боретесь?

– Осознала я это очень давно, тут большого ума не надо, это нетрудно. Я родила ребенка, мне было 22 года – мы все тогда рожали практически в одном и том же возрасте. Было принято гулять с детьми: чем больше гуляешь, тем лучше ты мать. Я гуляла как сумасшедшая, по два-три раза в день. Жила на четвертом этаже без лифта – на небе! Коляску разбирала на шасси и люльку, тащила вниз, потом поднималась за ребенком – и назад в обратной последовательности. Трижды в день. Если я одно гуляние пропускала… Не могу вспомнить деталей, но мне даже сейчас это сказать странно, что-то поднимается внутри: невозможно пропустить, нельзя, это преступление!

Конечно, это мешает. Бороться с этим я, может быть, немножко пробовала, но борьба эта бессмысленная и бесполезная.

– Может быть, в таком случае стоит это принять в себе?

– Так это же не в себе, это внешние вещи. К себе я отношусь прекрасно, мне с собой отлично и нет мысли, что что-то не так и я буду производить с собой какие-то манипуляции – пытаться изменить сущность, фигуру, цвет глаз – нет-нет. Это отношения с внешним миром: если я решила, что так должно быть, то оно должно быть только так.

– Сейчас, в 2018 году, проза делится на женскую и мужскую?

– Конечно делится: нет словосочетания «мужская проза», а женскую никто не отменял. Обожаю женскую прозу – и Джейн Остин, и сестер Бронте. Я только что была в знаменитой школе «Сириус», центре одаренных детей со всей России, спросила девочек, что они читают. Они читают Шарлотту Бронте. И современную российскую женскую прозу я очень люблю, и английскую, и французскую – я ее о-бо-жа-ю.

Но читаю сейчас почти только non-fiction – мемуары, дневники. Читаю классику, британскую классику, очень люблю англичан с их иронией, которая, наверное, больше никому не присуща.

– Есть какие-то книги, познакомившись с которыми вы поняли: это должна была написать я?

– Нет. Я должна написать то, что я пишу.

По другую сторону нормального мира

– Хронологически последняя ваша вещь – это «Моя маленькая мама». Можно о ней подробней?

– Она выйдет летом, издательство «АСТ». Книга была задумана как детская – это рассказы о детстве тех, кто сейчас мамы, о том, как мама была маленькой. Это детство, пришедшееся на восьмидесятые – начало девяностых. Начала делиться с внуком воспоминаниями о том, как его мама пожадничала дать Барби, как ее обидели в школе, как она сама обидела кого-то, – и оказалось, что ему очень интересно. Потом так замечательно получилось, что книга превратилась из сборника художественных текстов в вещь психологическую, там есть и рекомендации – как маме разговаривать с ребенком на трудные и важные темы, что сказать, если его обижают, если родители развелись, если с тобой не дружат… «Моя маленькая мама» вышла книгой для совместного чтения, для помощи родителям и развлечения детей.

– Правильно ли я понимаю, что смерть вашего папы стала для вас очень тяжелой потерей?

– Конечно, и так происходит с любым ребенком, теряющим отца. Мне было 24 года, человек еще очень маленький в этом возрасте, он воспринимает происходящее как ребенок, без доли взрослого понимания, что это в принципе возможно. Мне казалось, небо обрушилось, земля качается под ногами. И это до сих пор так.

– Вы из технической семьи, первое образование тоже техническое. Что превалирует в вас – рассудочность или эмоциональность?

– Есть люди лево- и правополушарные, в одних сильней рацио, в других – эмоции. Есть те, в которых и то и другое более-менее равно лежит на весах: они могут в нужный момент включить рацио и выключить эмоции – и наоборот. Я такая, наверное, мне повезло. Когда я пишу, включаю эмоции, когда решаю какие-то жизненные вопросы – это только рацио.

– В «Двойной жизни Алисы» появляется Алиса Порет, Хармс, Введенский, Филонов – это все близко вам?

– О, конечно, безумно близко! История художниц Алисы Порет и Татьяны Глебовой, которые жили на Фонтанке и были центром обэриутского круга, для меня очень личная. Легко могу себя представить на их месте. И даже, мне кажется, на их месте и была.

Это тема абсолютно петербургская. Хармс близок – хотела сказать «любому питерскому человеку» – но на самом деле задумалась: кому-то Хармс, кому-то Бродский, не будем обобщать. Хармса не печатали в те времена, когда я училась в школе, поэтому мальчики, чтобы привлечь мое внимание, приносили, в частности, самиздатовские сборники. Эти пожелтевшие страницы с машинописным шрифтом, третья копия – я их помню. Они ассоциируются с первой любовью, с прогулками по Стрелке, с детскими поцелуями с листочками Хармса в руке.

Есть еще вот что: стиль обэриутов, их умение шутить, в котором главное, как писала Порет, было противоречие абсурда шуток и совершенно серьезного вида – абсолютно, на мой взгляд, питерская манера. Меня всегда окружали люди такого типа, они так шутили. Обэриутская история – попросить в магазине: «Дайте мне голубые еды» – она будто из моего детства, мы тоже так делали. Такой способ взаимодействия с миром – как будто ты стоишь на кромке и смотришь: по одну сторону нормальный мир, по другую… такой, скажем, обэриутский, а ты на кромке…

_________________

Кстати

Еще один город?

Однажды Елена Колина оказалась на выездной школе Александра Васильева в Стамбуле. До этого она уже приезжала в Стамбул и, по признанию, не поняла его, не почувствовала. «Хорошо помню ощущения, мы ужинали в ресторане на Золотом Роге. Я посмотрела вокруг и подумала: «Ну что, еще один город. Еще один ресторан. Еще одна рыба дорада. Ничего особенного». Кстати, очень многие люди так и путешествуют, типа «еще одна дорада».

Однако с Васильевым она увидела город по-другому: если сначала он был одним из многих, где побывала писатель, то после поездки с Александром Стамбул полюбила страстно, он стал частью ее души.

В ряду любимых – Тбилиси. «Я много что люблю: Тбилиси, Барселону, конечно, Флоренцию, Ярославль. Страстно люблю Волгу и все, все, абсолютно все, что на Волге».

_________________

Пассажир

Привидение в Бологом

– В «Моей маленькой маме» есть рассказ о том, как маленькая мама поехала в Москву. Представьте себе: шестилетняя девочка, никогда не путешествовала прежде. Это сейчас дети ездят повсюду. А тогда ребенок сидел дома, выезжал на дачу и, собственно говоря, все, это был его круг жизни.

И вот первый раз ее взяли в Москву, в Большой театр. Она безумно волновалась, все было необыкновенным приключением: купе, в которое они вошли, чужие люди, чай в подстаканниках… Тогда в Москву ездили ночным поездом.

У маленькой мамы был с собой чемоданчик для путешествий, в нем зубная щетка, пижама, смена белья, платьице нарядное и простыня. Простыню она взяла, потому что собиралась быть в поезде привидением, и заранее вырезала в ней дырки ножницами. Бабушка на нижней полке заснула, а маленькая мама, «как Танечка и Ванечка в Африку бегом», скатилась с верхней полки, достала простыню, надела ее и выскользнула из купе. И привидение полетело по вагонам: из одного в другой, вплоть до головного, а потом обратно. Простыня была не простая, а нарядная: дома она прилепила на нее волшебный орден – брошку, про которую бабушка говорила, что это фамильное достояние, брошь Фаберже. Все думали, что орден лежит в шкафу, никто не знал, что он у маленькой мамы.

В какой-то момент ей захотелось подышать свежим воздухом. Поезд как раз остановился в Бологом. Маленькая мама не знала, сколько он будет стоять, и вышла наружу. Тут какой-то проводник говорит: «Девочка, что ты делаешь здесь в простыне?» «Я привидение». – «Ну лети тогда в свой вагон скорей, давай я тебя провожу».

…Вот так приведение могло бы остаться на станции, – и у его бабушки случился бы инфаркт, – но прилетело обратно в купе. Простыня упала во время полета, ордена нет.

Разбудил ее стук проводницы, говорившей: «Подъезжаем к Москве». Бабушка сидела одетая. Маленькая мама поняла: все это ей приснилось. Но тут проводница принесла чай и сказала: «Кто-то простыню уронил. С брошкой. Не ваша?»

Это я придумала. Может быть, специально для вас и вашей газеты?

 

 

 

 

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes