Владимир Чернышов: «Я люблю играть странных героев»

Владимира Чернышова называют официальным голосом ТЮЗа. Все церемонии открытия и закрытия фестивалей чаще всего ведет Владимир, обладающий бархатным, красивым, интеллигентным тембром. Зрители могут быть уверены, что когда из-за кулис перед спектаклем раздается вежливая просьба отключить мобильные телефоны, а теперь уже и надеть защитные маски, — это тот же голос Чернышова.

— Владимир, гордитесь таким званием?

— Нет! Мне категорически не нравится мой голос. Даже слышать его не могу.

— Повышенная самокритичность?

— Я бы сказал, заниженная самооценка.

— Откуда такие комплексы?

— Только не из детства. Родители буквально носили меня на руках, ни в чем не отказывали, потакали всем моим желаниям. И, хотя были совершенно не из театральной среды, не возражали против моего выбора актерской профессии. Так что это уж моя природа – самокопание и недооценивание себя. Но я как могу борюсь с этим.

Владимир Чернышов

— Вы обладаете пластическими талантами, вы постановщик танцев, прекрасно поете, играете на музыкальных инструментах. Вам не узки рамки драматического театра?

— Мне когда-то казалось, что узки, и я уходил из ТЮЗа на пять лет в начале своей карьеры. И вот в этот период как раз продолжил учиться и заниматься хореографией и музыкальным театром. А когда вернулся, понял, что в ТЮЗе все эти направления очень востребованы. Здесь ведь идут совершенно разные постановки, и для детей, и для взрослого зрителя — это огромный репертуар, во многих спектаклях есть музыка, вокал, хор, танцы, и даже играет живой оркестр. У нас идет больше десяти лет чудесный музыкальный спектакль, который обожает публика — «Ленька Пантелеев», и мы все там поем. Недавно появилось на нашей сцене «Кентервильское привидение» Виктора Крамера, где я играю миндальный куст. Я постоянно на сцене, я танцую, и в конце спектакля я расцветаю. Кажется, мое пластическое решение придает спектаклю нужное настроение.

— И все же наверняка есть те спектакли и роли, которые стали для вас определяющими в профессии. Расскажите о них.

— Безусловно, такой работой для меня, и думаю, для моих партнеров по сцене, стал спектакль Ивана Латышева «Рождество 42-го. Письма о Волге». В этом году спектаклю исполняется 20 лет. И хотя он уже давно снят с репертуара, эта работа продолжает держать для меня высокую планку, это именно камертон меры, вкуса, внутреннего накала. Спектакль был поставлен по письмам немецких солдат, попавших в 1942-м в окружение под Сталинградом. Мы читали эти письма, пели, играли на музыкальных инструментах, я — на скрипке. За каждым из нас не был закреплен какой-то определенный персонаж, мы все были этими немецкими солдатами, которые знали, что не выйдут отсюда живыми, «мы» писали последние письма своим любимым, своим отцам, никто не написал письма маме, хотя наверняка умирали с этим словом на губах. Спектакль так и заканчивался, я говорил, обращаясь в зал: «Мама…»

«Рождество 42-го. Письма о Волге»

— Просто мороз по коже даже сейчас… Но почему режиссер поставил спектакль по письмам немецких солдат, а не русских? Наверняка это вызывало вопросы и у зрителей, и у театральных критиков.

— Конечно, вызывало, не все поняли этот посыл. Нам приходилось прорываться сквозь идеологические шоры, через привычность восприятия этой темы. Иван Латышев прочел эти письма в журнале «Звезда», они ведь так и не дошли до адресатов, были задержаны немецким Вермахтом, и потом, спустя годы, извлечены из архивов. Это письма солдат, судьбами которых играл фашистский режим. Письма полны страха и отчаяния, разочарования и обреченности. Я читал среди других посланий обращение к отцу, там были такие слов: «Да нет никакой победы, господин генерал! Существуют только знамена и люди, которые гибнут… А в конце уже не будет ни знамен, ни людей». Это был спектакль об ужасах войны, о смерти, которая уравнивает всех. Из русского «окопа» на сцене звучала балалайка. Ей отвечал аккордеон с немецкой стороны. В реальной жизни в минуты затишья солдаты с обеих сторон перекликивались, общались. Латышев не привнес в постановку ни одного слова извне — он только очень верно выстроил очередность этих писем, и они эмоционально воздействовали неимоверно сильно. Помню, как мы играли «Рождество 42-го» в Волгограде. В зале сидели ветераны, кто-то из них наверняка был участником тех сражений. Играли мы честно, искренне, полностью обнажались в своих чувствах. Поначалу чувствовали стену неприятия. Зрители слышали наше дыхание, они сидели очень близко, буквально на расстоянии вытянутой руки. И в какой-то момент «стена» рухнула»! Возникла высочайшая нота приятия, понимания, очищения, благодарности нам. Этого спектакля не забыть никогда.

— О войнах надо помнить, конечно. Но как важна светлая сторона жизни, чистая возвышенная любовь. А это было в вашей актерской судьбе?

— Да! Я был занят в спектакле «Наш городок» в постановке Михаила Лурье. Известная пьеса американца Торнтона Уайдлера обрела новое звучание на сцене нашего ТЮЗа. Это был белый воздушный спектакль про любовь. Я играл доктора Гиббса, главу семьи героя, в которого была влюблена юная героиня, ее играла Алиса Золоткова. Звучали хоралы Баха, мы много пели акапельно. Рядом были мои любимые партнеры Алексей Титков, Артем Веселов, Мария Соснякова. Мы играли совершенно отрытые прямые чувства, там было столько светлого и высокого. Хотя кто-то из героев в конце умер, и они уже смотрели на жизнь других людей с высоты, в этом не было трагедии. То, что люди уходят в иной мир — это же естественно. Главная задача — прожить здесь, на земле, достойно и с любовью.

«Лёнька Пантелеев»

— Мне кажется, сегодня в театре уже и не сыщешь спектаклей про чистые возвышенные отношения. Даже недавняя премьера в ТЮЗе «Ромео и Джульетта» Александра Морфова — она же о другом?

— Я с вами согласен. Этот спектакль скорее о противостоянии, о жестком мире, где побеждает не любовь, а сила. Я не увидел в отношениях юных влюбленных той романтики, которая предполагается в пьесе Шекспира. За поступками и словами персонажей пьесы кроются какие-то тайны, недоговоренности, вторые планы, и этот циничный фон загораживает возвышенные (предполагается, что возвышенные) чувства Ромео и Джульетты, они будто тонут в агрессивности этой среды, этого извечного противостояния кланов. Удивительно, что с течением времени спектакль меняется внутренне, он растет, углубляется. У меня там совсем небольшая роль, и в то же время это серьезная попытка прорваться к истине. Я выступаю в роли хора, пытаюсь раз за разом сказать нечто важное, но мне не дают этого сделать. И вот в финале, я наконец, могу произнести хрестоматийный текст про две смерти молодых людей. И… ничего не получается, по роли я не могу совладать со своими чувствами, слова застывают у меня в горле. Это интересный ход. Я рад, что Морфов пригласил меня. Правда, это случилось за два дня до премьеры. Заболел актер, и меня ввели на роль рассказчика. Морфов сказал: «Я знаю, что ты это сделаешь».

— Наверное, сегодня режиссеры ищут иные смыслы в привычных классических пьесах. Жизнь витиевата, и нет простых ответов на сложные вопросы. Как бы нам ни хотелось этой простоты, она не предполагается. Потому и чувства всегда с перчинкой, да и до чувств ли сегодня, когда идет вал перемен в общественной жизни? Та же пандемия всех вышибла из привычного уклада. Как вы перенесли это время изоляции?

— На удивление очень хорошо. Конечно, мне жаль, что ковид унес жизни многих людей. Но вот эта вынужденная изоляция лично для меня была полезна. Перебрав все вещи в квартире, я занялся дачей, я столько всего сделал! Я читал, смотрел фильмы, занимался со своими домашними питомцами, я размышлял, и мне не хватило времени! Работая в ТЮЗе, при вечной загруженности, — когда-то подсчитали, в молодости в месяц мы порой играли по 30-35 спектаклей, ты не успеваешь прийти в себя, что-то важное понять. А тут такая возможность представилась. Но когда я вышел на работу, я, конечно, понял, как соскучился по своим коллегам, мы не могли наговориться, наобниматься. И так приятно было выйти наконец на сцену.

— Какой тюзовский спектакль, в котором вы заняты, особенно вам по душе?

«Алые паруса»

— Мне трудно выделить, я все люблю. Мюзикл «Алые паруса» в постановке Сусанны Цирюк прекрасен, есть возможность петь там. И «Зимнюю сказку» обожаю, где я играю Поликсена, короля Богемии. Я расцениваю как большую награду возможность поработать с талантливым, очень вдумчивым режиссером Уланбеком Баялиевым. Кстати, у него Шекспир хоть и подан с комическими нотками, но это прекрасная романтическая сказка. И любовь там побеждает. Я сроднился с рыжим Пушкиным, которого играю в спектакле «Маленькие трагедии» Руслана Кудашова. Он так трепетно и с таким юмором связывает между собой героев своих трагедий рассказы, будто смотрит на них со стороны, пестует их как своих детей, направляя на «путь истинный».

— Вы ощущаете ТЮЗ своим домом?

— Безусловно. Я так врос в этот театр, отсюда мне никуда не хочется уходить. Это уже свое, родное. Так же, как ни в каком другом городе кроме Петербурга я тоже себя не вижу. Я жил на Брянщине, Москва была территориально ближе. Но Ленинград, Питер меня покорил сразу. И то, что мне довелось учиться у таких мастеров, как Аркадий Кацман и Вениамин Фильштинский — поистине счастье. Да, а постановке голоса я как раз обязан своему педагогу по речи Валерию Галендееву.

— Вы сказали, что родители ваши совсем не из театральной среды. А кем они были и почему вы в себе обнаружили желание учиться на актера?

— Папа мой был председателем колхоза. Мама всегда при папе — бухгалтер, экономист. Прадед по папиной линии сам себе скрипку сделал. А у маминой сестры тети Тани красивейший голос был. В деревне ее называли Танька-музыка. Мои увлечения в семье поддерживали. Музыкальная школа — пожалуйста. Когда сказал, что хочу быть актером — одобрили. Папа был очень творческим человеком. После войны заведовал клубом, какие-то постановки делал. Родители меня не видели в спектаклях, а брат, племянники видели. Сестра однажды приехала посмотреть, как я играю Генриха в «Драконе» по Шварцу. Сидела весь спектакль на краешке стула и не дышала. Много сходства нашла с нашим папой, и это ее особенно растрогало. Папы уже не было в живых к тому времени. Про меня мои родные говорят: «Наша звезда, наша гордость».

— А вы сами себя так чувствуете? Хотя бы иногда?

— Иногда тщеславно думаю, что звезда (улыбается). Потом спускаюсь с небес. Конечно, немного горжусь, что у меня есть хореографические постановки в кино. Например, ставил несколько номеров в сериале «Распутин». В сериале «Разведчицы» я поставил танго. Мои пластические решения можно увидеть в сериалах «Последняя встреча», «Наставник». Делаю хореографические постановки в разных театрах, шоу-программы. Если еще добавить про кино, то сейчас я как актер занят в сериале «Первый отдел». Есть работа в сериале «Бездна», где я наконец-то играю психотерапевта, а не как обычно — следователя или адвоката. Гонорары здесь получаю маленькие, но мне интересно сниматься у хорошего режиссера.

— Если бы предложили сняться в высокобюджетном сериале, но сером и проходном — согласились бы?

— Да! Можно ведь свою работу сделать где угодно. Я как-то снялся в 85-й серии 105-серийной ленты «Такая работа». Мне безумно понравился образ несчастного, забитого человека, от которого все отвернулись, даже близкие друзья. Его считают маньяком, педофилом, на него списывают преступления. А он никакой не маньяк, он чудак, который шьет кукол, ангелов. Я очень люблю играть вот таких странных героев.

— В чем вы обычно ищете вдохновение?

— Наверное, в страдании, хотя с виду я такой легкий, улыбчивый. Но страдание — это глубокое чувство. А вообще даже и не знаешь, где можно найти, подсмотреть детали, черточку в образе. Я по-разному работаю над ролями. Бывает, перед сном начинаю прокручивать какие-то вещи. Часто очень, глядя в темноту, что-то придумываю. Да где угодно может озарение настигнуть: в метро, на отдыхе, на вокзале, в магазине. Но это больше касается театральных работ. Ты можешь изменить, доработать свой образ, нагрузить персонаж новым пониманием, и тогда иная пластика появляется, другая интонация. На мой взгляд, в «Зимней сказке» моя сцена с сыном еще не до конца сделана. Я все еще в поиске.

«Зимняя сказка»

— Как вы воспринимаете сегодняшнее театральное время и работу молодых?

— Мне нравится прогресс. Молодежь мне очень нравится. Я многое от них узнаю, их энергией заражаюсь. В театре обязано рождаться новое, экспериментальное, только не стоит отбрасывать старое — корни, фундамент. А вообще как много всего удивительного в жизни! И для меня совсем не цель все звезды схватить. Важнее всего просто ощущать жизнь, не терять к ней интереса. Так и живу.

Беседовала Елена Добрякова

 

Вы можете оставить комментарий, или отправить trackback с Вашего собственного сайта.

Написать комментарий

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Славянка Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes Premium WordPress Themes